— Живой? — хрипло спросил я, нервно усмехаясь и вытирая наспех нож об одежду убитого.
Он не ответил, только мелко закивал, не выпуская поводьев. Я обвел взглядом балку: три тела, четыре лошади — три под седлом и одна груженая. Это был не просто успех, это был джекпот. Мы больше не в жепе.
Расклад сил в Диком Поле для нас только что изменился полностью. Из загнанных крыс мы превратились в волков.
— Ну что, посадский… — я подошёл к нему и с силой хлопнул по плечу, заставляя его прийти в себя. — Считай, у коней теперь новые хозяева. Теперь мы кавалерия, ёпта!
Лукьян наконец выдохнул, и из его горла вырвался странный звук — то ли смех, то ли рыдание. А я уже смотрел на лошадей, прикидывая путь. Степь была всё такой же огромной и опасной, но теперь у нас было на чем её покорить.
Я заставил себя разжать пальцы, вцепившиеся в рукоять ножа так, что ладонь начало сводить судорогой. Я посмотрел на три бесформенные кучи тряпья, которые еще несколько минут назад были опасными хищниками, и почувствовал, как внутри оседает пыль после короткой и яростной схватки.
Один из татар лежал на боку, уткнувшись лицом в сухую землю. Я подошел к нему, стараясь не наступать в темную лужу, быстро впитывающуюся в серую пыль. Нужно было действовать быстро, пока тело ещё держалось на нервном напряжении, не давая навалиться усталости. Первым делом — оружие. Я перевернул тело, стараясь не вглядываться в остекленевший, застывший в недоумении взгляд. Под халатом обнаружился колчан, туго набитый стрелами с узкими костяными наконечниками, и лук из рога и дерева, обтянутый тонкой кожей. Я проверил тетиву — цела. Второй лук я подобрал у того, что свалился с коня. Третий — у того, чью жизнь я оборвал первым. Три лука, три полных колчана. Теперь мы не просто бродяги, теперь мы можем жалить издалека.
— Семён… — раздался за спиной слабый, надтреснутый голос.
Я обернулся. Лукьян сидел на земле, обхватив колени руками, и его колотило так, что зубы выбивали дробь, слышную даже сквозь шум ветра. Он смотрел на свои руки, которыми только что держал поводья лошади, и, кажется, не понимал, как он всё ещё жив. Лицо его, серое от пыли и страха, казалось маской, слепленной из глины.
— Сиди, посадский, дыши глубже, — я бросил к его ногам отобранный у татарина пояс с саблей в простых кожаных ножнах. — Переваривай пока. Нас тут никто не торопит, но и задерживаться не стоит. Считай, что ты сегодня второй раз родился, только в этот раз — с саблей в зубах.
Я продолжил обыск. В руках у меня оказалась вторая сабля — легкая, с изящным изгибом полосы и хорошо сбалансированным эфесом. Я взмахнул ею, рассекая воздух. Клинок отозвался чистым, едва слышным пением. Добрая работа, не то что мой самодельный нож. Эту я оставлю себе. Еще нашлись ножи, длинные, остро заточенные засапожники, и несколько кожаных мешочков, притороченных к поясам. Внутри — курт, эти сухие, соленые шарики кисломолочного сыра, и жесткие, как подошва, полоски вяленой конины. Запах этой нехитрой снеди заставил мой желудок сжаться в голодном спазме.