Второй всадник, всё ещё находившийся в седле, дёрнул поводья, пытаясь развернуть лошадь, но я не дал ему времени. Я прыгнул, вцепившись в его ногу в мягком сапоге, и всем своим весом рванул его вниз. Он вылетел из седла, и мы вместе покатились по дну балки, поднимая облако пыли и ломая хрупкие стебли полыни.
Он был сильным, этот степняк. От него тянуло чесноком, потом и застоявшейся гарью. Он пытался сверху дотянуться до моего горла, его пальцы впились мне в щёку, раздирая кожу. Я ударил его ножом в шею и сразу второй раз — снизу вверх, глубоко под челюсть. Он захрипел, но ещё дёргался. Я ударил снова — коротко, в ту же рану под челюстью. Кровь соперника хлестала мне в лицо. Его хватка окончательно ослабла, сопротивление сменилось судорожной дрожью, а затем он обмяк, превратившись в грузную кучу грязного тряпья, которую я отпихнул от себя.
Я вскочил, отплевываясь от пыли и крови, и увидел третьего.
Он уже держал меня на прицеле, его силуэт чётко рисовался на фоне неба. Он вскинул лук, и я видел, как натянулась тетива. Смерть в виде костяного наконечника смотрела мне прямо в лицо. Уклониться я не успевал.
И тут случилось то, чего я никак не ожидал от вечно дрожащего посадского.
Лукьян, взвыв как раненый зверь, бросился вперед. Он не стал прятаться, он просто прыгнул наперерез, вцепляясь в поводья лошади третьего татарина обеими руками. Его лицо было искажено гримасой такого дикого, первобытного отчаяния, что лошадь, привыкшая к послушанию, вскинулась на дыбы, истошно заржав.
Стрела ушла в небо, прочертив бесполезную дугу.
Татарин не удержался в седле и мешком рухнул на землю, запутавшись в длинных полах халата. Он пытался выхватить саблю, но я уже был рядом. Последний рывок, три прыжка по примятой траве — и всё закончилось. Сталь ножа трижды вошла под ухо, поставив финальную точку в этой короткой и кровавой пьесе.
Тишина обрушилась на балку так внезапно, что заложило уши. Только лошади, фыркая и переступая ногами, нарушали покой этого места.
Я стоял, тяжело дыша, чувствуя, как пот и кровища стекают по лицу. Я стоял, тяжело дыша, чувствуя, как пот и кровища стекают по лицу. Руки дрожали мелкой, противной дрожью — напряжение отпускало, оставляя после себя пустоту. Три тела лежали в полыни, которая теперь пахла не только горечью… бытия, но и железом.
Лукьян стоял неподалеку, все еще вцепившись в поводья коня, белый как полотно. Его глаза были расширены, он смотрел на свои руки, на лошадей, на меня, и в его взгляде читалось полное, абсолютное недоверие к тому, что он всё ещё дышит.