Голос у губернатора дрогнул почти даже искренне.
– …он был великим человеком. И великим бизнесменом. Делал великие дела. Нам без него никак… Нам без Умаровых никак.
Рустам понял его намек и чуть заметно кивнул.
– Станислав Витальевич, буду благодарен, если ваш секретарь свяжется со мной… скажем, через дня три-четыре.
Глаза губернатора довольно блеснули.
Следующим был прокурор. Почти с теми же словами. С ним Рустам уже имел дело. Дальше банкир.
– Рустам Шамильевич, я готов обсудить ваши активы. В любое время.
И далее по списку.
Он уже не мог дождаться, когда день кончится.
Опостылело…
Разошлись после шести.
Водитель доставил его до дома. Пошатываясь на нетвердых ногах, Рустам поднялся в кабинет и рухнул на диван, раскинув руки. Невидящим взглядом уставился в потолок.
Херово ему было. Снова. Гнетущая тяжесть, что поселилась глубоко в груди, выедала его изнутри. Это была не просто тоска или злость, это было состояние полной моральной истощенности, когда мир терял краски, еда не имела вкуса, а сон не приносил отдыха. Ему было плохо с мучительной, изматывающей постоянностью, точно его существование свелось к одному сплошному, нескончаемому дню, лишенному смысла и света.
И в этот кромешный ад его сознание, вопреки воле, снова и снова возвращало ее.
Алексию.
Его девочку…
Его одержимость.
Теперь он точно знал, что испытывал к ней.
Даже по прошествии стольких лет…
Он подыхал без нее каждый день. Снова и снова. Каждую минуту. Думал, так не бывает. Бывает, сука, еще как… И с каждой прожитой минутой легче не становилось.
Ее отсутствие было фантомной болью в ампутированной ноге, которую уже не вернуть, но которая невыносимо ноет. Он вспоминал каждый день, каждый миг, проведенный рядом.
Школа… Универ. Ее сдержанную улыбку, испуганный блеск глаз. Запах… Как она пахла! Лучше любого афродизиака. Ни один запах не может сравниться с ее кожей.
По телу прошла судорога. Его ломало физически.
Руки до сих пор помнили, как трогали ее… И ладони жгло.
Воспоминания о ней были пытками.
И они же были единственным глотком воздуха в его удушающей реальности.
А ночами, эта зараза, она ему снилась. Ярко, до осязаемости. Он снова чувствовал ее тепло. Видел… Вдалеке. Ее уплывающий образ. Ее саму. Почти чувствовал… И просыпался с ее именем на губах и с ледяной пустотой в объятиях. Эти сны были хуже любых кошмаров, потому что они обманывали его, даря на мгновение иллюзию обладания, а затем безжалостно отнимали, оставляя с щемящим чувством утраты, свежей и острой, как в первый день.
Когда она ушла.
Ему продолжал терзать самый главный, самый мучительный вопрос.