Лавка старого Эриана пахла кислотой, расплавленным серебром и въевшейся в дерево пылью. Когда я переступил порог, латунный колокольчик звякнул слишком резко, словно испугавшись моей тени. Ювелир оторвался от лупы. Его глаза, мутные от катаракты и многолетнего напряжения, расширились. Он узнал меня не по лицу. По тому, как воздух вокруг меня сгустился, пропитавшись озоном и статикой. По тому, как пол под сапогами казался чуть теплее.
— Господин генерал… — он вытер руки о замасленный фартук, голос дрогнул. — Честь для меня. Я рад, что вы поправились! Одна женщина приходила ко мне за деньгами… Неужели у вас всё так…
— С деньгами уже всё в порядке, — отрезал я. Голос прозвучал хрипло, сипло от недосыпа и пересохшего горла. — Вы говорите, приходила женщина…
Я не закончил. Не смог. Дракон внутри шевельнулся, тяжело, тревожно.
Эриан замер. Его пальцы, изуродованные ожогами и порезами, дрогнули. Он медленно кивнул, потянулся к дальнему ящику стола и достал толстый пергаментный конверт. Выложил на бархатную подкладку лист договора.
— Она просила снять кольцо. То самое, что вы у меня заказывали, — сказал он тихо, не поднимая взгляда. — Магическое. Такое не поддаётся обычному инструменту. Я предупреждал: боль будет адской. Я отговаривал её… Говорил, что кожа не отпустит металл без крови. Она согласилась.
Он протянул мне бумагу. Я взял её. Пальцы тут же наткнулись на неровности. Застывшие капли. Тёмные, коричневые по краям, густые в центре. Кровь. Её кровь. Она капала на перо, на подпись, на графу суммы. Размазалась по краю, где рука дрогнула, не выдержав веса боли.
— Она не кричала, — продолжил ювелир, и его голос треснул, как старая флейта. — Только вцепилась зубами в нижнюю губу. Я видел, как кость белела под кожей, как алмазный резак дымился, впиваясь в палец. А она… Она просто смотрела в стену. И шептала: «Режьте. Мне срочно нужны деньги».
Воздух вырвался из моих лёгких. Комната качнулась. Я упал на колени. Не от слабости. От тяжести, которая обрушилась на грудную клетку, раздавила рёбра, выжала всё, что оставалось во мне человеческого. Дракон внутри взвыл — не от ярости, от беспомощности, от осознания цены. Я прижал лоб к столу, к этому пергаменту, испачканному её жертвой. Губы коснулись бумаги.
Я целовал засохшие капли, как клятвопреступник целует алтарь, которого не достоин. Горло сжалось спазмом. Я не плакал. Генералы не плачут. Но по щекам текло что-то горячее, обжигающее, не имеющее названия. Пальцы впились в край стола, дерево скрипнуло, но я не чувствовал заноз. Чувствовал только её боль. Ту, что я не разделил. Ту, что оставил её одну.