— Вот именно! А Пётр Голштинец подмахнул указ о вольностях дворянских, думаю, оный и не читая! Если ты дворянин, какая тебе вольность? Одна она — служить государю и России! Сам понимаешь, одной рукой сей указ отменить просто. Но вот как на этот кунштюк дворянство посмотрит? Боюсь, что без одобрения! Но я не про сие хотел с тобой поговорить. Как думаешь, фронт сумеем удержать? Что скажешь. Как на духу! Не криви душой, полковник.
— Вопрос сложный, Ваше…
— Я же просил, наедине обращаться ко мне: «государь», и никак иначе, Сергей Петрович! Неужто память у тебя девичья? — немного изобразил обиду Пётр.
— Так это… государь… непривычно. Но буду стараться… Так вот, пулемёт похоронил кавалерию, государь. Лихие конные атаки — это еще возможно, но только ежели пехота пробила для нашей конницы окно в тылы противника! И там нарваться на засаду или в огневой мешок попасть — нечего делать. А у нас конные части — это значительная часть армии. Лучшая часть! Пехота не настолько устойчива и предана, государь! Посему даже удержать фронт в таком состоянии, каков он есть сейчас — будет не просто сложно, а крайне сложная задача. Армия то у нас крестьянская! Вот, уже сейчас половину резервистов распустили по домам: иначе хлеб не убрать! Голод будет! А каково солдату в окопе знать, что его родных голод гнобит? Что краюхи хлеба на столе у его семьи нету? Тут вот-вот до развала фронта может дойти! И немец, он же не дурак, он этим обстоятельством обязательно воспользуется!
Но тут дверь открылась, к императору аккуратно заглянул генерал-майор Александр Николаевич Воейков, оставленный в приемной на хозяйстве. Это старший брат коменданта Зимнего дворца, Владимира Николаевича Воейкова[4], который, фактически, возглавил канцелярию молодого императора Михаила II.
— Ваше Императорское Величество! К вам фельдъегерь с пакетом! Написано «Чрезвычайной важности» и «Лично в руки».
— Хорошо, давай его сюда! — у Петра после непродолжительной беседы и чаепития с полковником Зыковым настроение пошло вверх.
Фельдъегерь, почти под два метра ростом, бравый детина с могучими усами на грубо вырубленном из гранита лице, вручил конверт, подождал, когда государь оставит в журнале подпись, отдал честь и стремительно вышел. Ибо ответа на послание ожидать приказа у него не было. Будучи все еще в приподнятом настроении Пётр вскрыл пакет, но первые же строчки заставили его посмурнеть лицом.
— Оставьте меня! Ни для кого меня нет! Ни для кого!
Зыков тут же вскочил и быстрым шагом удалился из кабинета. Он не обиделся, но любопытство, что за пакет такой столь резко изменил настроение государя его просто-таки сжигало!