Это был знойный пятничный вечер. Раскаленный асфальт плавился под подошвами, запах гудрона въедался в лёгкие, кожу и, казалось, медленно просачивался внутрь, отравляя даже мысли.
Слава шёл медленно. Не потому что устал – к усталости он привык давно, она стала фоном его жизни, – а потому что спешить ему было некуда. Дома его уже давно не ждали.
Солнце клонилось к закату, но жара не спадала. Небо над новостройками нависло низко и тяжело, словно опиралось на их стеклянные плечи. Казалось, убери эти бетонные столбы, и оно медленно стечет вниз, придавив город своей влажной тяжестью.
Слава хмыкнул, разглядывая закат, отражающийся в остеклении панорамных балконов. Когда-то здесь стояли допотопные бараки, от которых за версту несло сыростью и печным дымом. Теперь на месте перекошенных, вросших в землю домиков вытянулись ровные бетонные коробки – все на одно лицо.
Налетевший порыв ветра ударил неожиданно – резко, почти зло. Он швырнул Славе в лицо пригоршню пыли и тут же помчался дальше, тревожно ероша кленовые кроны. Листья, ещё минуту назад висевшие неподвижно, будто застыв в раскаленном вечернем мареве, теперь беспокойно метались, перевернувшись бледной изнанкой к небу.
Слава инстинктивно прикрыл глаза, провёл по лицу ладонью, отмечая, что его кожа стала шершавой, будто её посыпали мелкой солью. Пыль неприятно скрипнула на зубах, во рту стало сухо и горько.
Откуда-то издали донесся первый глухой раскат грома. Гроза ещё не началась, но её присутствие уже ощущалось в воздухе. Дышать им было сложно. Такой если только пить.
Небо темнело на глазах – медленно, но неотвратимо, как капля чернил в воде. Всё вокруг будто затаилось. Даже доносящийся от дороги шум стих, редкие прохожие ускорили шаг, а птицы спрятались в пыльных кронах. В этой паузе перед бурей было что-то торжественное. И мучительное. Словно что-то давно назревало, но никак не решалось случиться.
Слава растер пекущую грудь.
После того, как комиссовался, он работал в торговом центре. Работа была рутинной. Он обходил этажи, проверял камеры, кивал молодым охранникам, которые называли его по имени-отчеству, и чувствовал себя стариком, хотя, объективно, он им еще не был. Крепкий, плотно сбитый, с коротко стриженой головой, и фигурой, которая еще помнила форму, он был даже неплох, если верить соседке – бабе Вере, которая утверждала, что будь он чуть-чуть поулыбчивее, уже бы как-то устроил жизнь. Как-то ему не хотелось. Как-то у него уже было… Вот и маялся он один сколько лет. И даже в том направлении не думал.