Вот Тонрон, например, никогда не работал. Он просто ходил и ему все давалось так. Спелый плод падал с дерева прямо ему под ноги, море выносило почти новые штаны, а ветер срывал листья ракаупы и бросал их точно на дыру в его крыше. Да… Тонрон имел много маны. Столько, что даже продавал её. Маммала, как-то, тоже покупал и немедленно, всего через неделю, нашел один ботинок. Второй, правда, не нашел. Как сказал Тонрон — мало маны купил. Купил бы больше — нашел бы оба. Или неправильно просил Мир. Потому, что Мир живой и слышит твои желания. На как всегда бывает — либо ухо закладывает, либо отвлекается, либо просто не может понять, что ты там бормочешь.
За корзину яиц Тонрон был готов обучить любого как правильно говорить, чтобы Мир тебя слышал, но где-ж её взять⁉ А те, у кого есть и так маны имеют будь здоров. Тонрон говорил, что они все у него учились, поэтому такие богатые, но молчат, потому, что об этом нельзя говорить. Потому, что Мир не любит когда хвастаются такими вещами. Только Тонрон может хвастаться. Он умеет просить и ему разрешили.
Маммала в это не верил и пошел к Буквоту, который предложил скинуться всем у кого сколько есть яиц, заплатить Тонрону, чтобы тот его обучил, а потом он, тайком, расскажет секрет остальным. Набралось примерно с дюжину, когда Мир понял, что Буквот хочет его обмануть и разболтать секрет. Он заставил Буквота сожрать яйца, чем разрушил весь их план. Это было обидно. Еще обиднее было, что Точилка, назвал его дураком, который скинулся Буквоту на яичницу. Бездуховный он, что с него взять… Точилка, словно услышав мысли приятеля, повернул голову и толкнул Маммалу в бок.
— Ты о чем опять задумался?
— О приметах. Ты вот что с утра видел?
— Наримана… В штанах…
— Ох… — Маммалу аж передернуло, — Это плохая примета…
И он был прав. Одежда была вернейшим индикатором настроения Наримана. Обычно он носил длинный бурнус, в котором было удобно лежать на топчане попивая кофе. Когда же Нариман облачался в штаны и рубашку, это значило, что его обуревает жажда деятельности.
В этот момент на глаза было лучше не попадаться, так как тебя обязательно заставят что-то делать — мести, перетряхивать запасы или мыть посуду. И с тех пор как Нариман перебрался на борт «Марибэль», подобные приступы случались с ним все чаще. Видимо, судно заставляло его вспомнить, что когда-то он был морским офицером, засыпавшим и просыпавшимся под гудение механизмов, плеск волн и гул ветра в снастях и скрежет стального набора в недрах корпуса.
И эти воспоминания будили в Наримане жажду деятельности. Началось все с внешности. Он тщательно расчесал и подстриг бороду, после чего долго и вдумчиво крутил усы, пока те не стали завиваться вверх аккуратными колечками. Потом принес с берега ящик, в котором лежали его скромные пожитки и извлек оттуда китель. При виде него, висящего на плечиках в каюте, Маммалу с Точилкой пробил холодный пот. Если штаны с рубашкой сулят столько работы, то что будет, если Нариман облачится в китель, страшно подумать! До этого, правда, пока не доходило, но все равно стоило, на всякий случай, свалить на рыбалку, а то мало-ли?