Тогда в церкви, когда Анна все испортила, его чуть удар не хватил, а потом… ее. Как он удержался от того, чтобы не выпороть ее кнутом — одному Богу известно. Но как он орал! Смотрел на ее презрительный взгляд и орал! Отчего на эмоциях посадил на ближайший корабль и отправил в Венецию… под присмотр лучших врачей.
Когда же осознал, что учудил, было уже поздно. Корабль ушел, и догнать его едва ли было возможным. Он, конечно, послал следом людей, чтобы вернули, но… выходка осталась выходкой. На глазах всего города.
Император промолчал.
Он вообще никак не отреагировал. Но это уже никого не обманывало… Скорее даже пугало, ибо чем дольше пауза перед ответом, тем, как им казалось, страшнее приговор… удар этой проклятой акулы, что равнодушно наворачивала круги вокруг своей жертвы…
С улицы донесся запах навоза.
Лукас поморщился. Он вообще последнее время часто примечал такого рода запахи. Ему даже казалось, что они преследуют его. Иной раз вынуждая осматривать обувь и одежду: не испачкался ли он, не воняет ли от него?
За его спиной негромко шумели гости. Уважаемые люди. И всех их объединяло одно — паника. Тихая, холодная паника…
— Чего мы ждем? — донесся голос Деметриоса из-за спины.
— Меня, — глухо ответил Лукас. — Меня…
— Тебе так сложно начать? — поинтересовался старик, что делал одежду золотого шитья.
— Как вам известно, — тихо и все еще стоя спиной к собеседникам, начал Нотарас, — я ездил на Афон.
— Не тяни! — взвился «перстень». — Что сказали старцы?
— Святая гора в полном разладе. Я… я никогда ничего такого не видел. Всегда спокойные, выверенные, холодные. Сейчас же… у них постоянно идут собрания и беседы, и они никак не могут прийти к общему мнению. Хуже того, чем дальше, тем все становится острее.
— Что ты такое говоришь? — ошеломленно произнес Деметриос.
— И самое страшное, — продолжил Лукас, словно в трансе, — они спорят не о том, как реагировать, а о том, что сказал им император. С головой там. По уши. Понимаете? Эти «за», те «против», эти считают его «еретиком», те «спасителем». Они утратили покой. Утратили тишину. И быть может, самостоятельность. Афон кипит… тихо, но кипит.
— Ты говоришь страшные вещи, — мрачно заметил «перстень», глухо так и в чем-то даже подавлено.
— Что им сказал Константин? — поинтересовался Метохитес, который, напротив, взял себя в руки, и его голос стал отдавать холодком.
— Это стоило немалых денег. — заметил Лукас.
— Сколько?
— Пять тысяч дукатов.
— СКОЛЬКО⁈ — ахнули все присутствующие.
— Никто из тех пятерых, кто вел беседу с императором в Софии, не пожелал даже разговаривать со мной… кроме настоятеля Ватопеда. Но и он взял с меня обещание не распространять эти слова публично и сделать пожертвование на их монастырь.