Он пододвигает ко мне бокал с вином. Я делаю глоток — кислое, чуть терпкое. Согревает.
— У меня внутри пустота, — говорю я. — Как будто часть меня умерла.
— Нет, — Илья смотрит на меня серьезно. — Часть тебя не умерла. Часть тебя наконец-то родилась. Настоящая ты. Которая имеет право говорить «нет». Которая имеет право жить для себя.
Я молчу. Просто смотрю на Илью, на его лицо — усталое, с морщинками вокруг глаз, но такое родное. Он говорит правильные вещи. Наверное, я даже верю им. Но пока слишком больно. Пока слишком страшно.
— Ты будешь скучать по ним? — спрашивает он.
— Я уже скучаю, — признаюсь я. — Скучаю по маме, которой у меня никогда не было. По маме, которая обнимает, слушает, интересуется. Я всю жизнь пыталась заслужить ее любовь. Думала, если буду хорошей, послушной, щедрой — она заметит. Полюбит. Но этого не случилось. И уже не случится.
— Это тяжело принять.
— Да. Тяжело.
Илья молчит. Потом встает, подходит ко мне и кладет руку на плечо. Просто кладет — без слов, без объятий. Но от этого жеста мне становится теплее. Как будто кто-то наконец-то говорит: «Ты не одна».
Мы пьем вино и едим мандарины. Говорим о чем-то неважном — о погоде, о работе, о новом фильме, который Илья хочет посмотреть. Обычный разговор, но он лечит. Рутина, оказывается, лечит. Простые вещи лечат. То, что кто-то сидит рядом и не требует ничего, лечит.
В десять вечера он уходит. Я остаюсь одна. В раковине — грязные бокалы. На столе — мандариновая кожура. В груди — странная смесь пустоты и облегчения.
Я иду в ванную, умываюсь, смотрю на себя в зеркало. Заплаканные глаза, красный нос, спутанные волосы. Красавица, ничего не скажешь. Но почему-то в отражении мне чудится что-то новое. Какая-то тень силы. Или свободы. Или просто взрослости.
Я выключаю свет и иду в спальню. Завтра суббота. Можно выспаться. Можно пойти в парк. Можно позвонить Кате и позвать ее в кино. Можно просто сидеть дома и рисовать. У меня где-то были старые краски, кажется, в шкафу, под грудой коробок.
Я ложусь в постель, закрываю глаза. В голове все еще звучат наши голоса. Мамин — удивленный, обиженный, непонимающий. И мой — твердый, злой, живой.
Я переворачиваюсь на бок и утыкаюсь носом в подушку. Слезы снова текут, но это уже другие слезы. Не горькие, не злые. Очищающие. Как дождь после долгой засухи. Я выплакиваю десять лет молчания. Десять лет безответной любви. Десять лет роли кошелька.
Где-то там, за тысячу километров отсюда, в маленьком городе, моя мама тоже не спит. Может быть, плачет. Может быть, злится на меня. Может быть, жалуется Виталику. А может быть — и это самое страшное — вообще не думает обо мне. Просто легла спать, решив, что «Маруся опять в своем репертуаре, перебесится и позвонит».