Телефон звонит в семь вечера, когда я только успеваю скинуть туфли и рухнуть в кресло. Глаза закрываются сами собой — пятница, конец квартала, три совещания подряд и отчет, который я допиливала до четырех утра. В висках стучит, а перед глазами до сих пор плывут цифры из экселевской таблицы.
Экран высвечивает «Мама».
Я смотрю на него секунд пять. Просто смотрю. Пальцы почему-то холодеют, хотя в квартире тепло. Телефон вибрирует в ладони, как живой, и я провожу пальцем по экрану, уже зная, что ничего хорошего не услышу. Потому что мама никогда не звонит просто так. Никогда.
— Алло.
— Маруся! — голос у мамы бодрый, почти веселый, и от этого еще тревожнее. Таким голосом она обычно начинает разговор, когда ей что-то нужно. — Слушай, мне срочно нужно тридцать тысяч.
Я закрываю глаза. Просто закрываю глаза и откидываюсь на спинку кресла. Спина ноет, шея затекла, а где-то в груди зарождается тупая, знакомая до тошноты боль.
— Мам, привет, — говорю я тихо. — Ты даже не спросила, как у меня дела.
— Ой, ну а что спрашивать-то? Ты же взрослая девочка, работаешь, живешь в Москве. Что с тобой может случиться? Слушай, мне правда нужно. Срочно.
Я смотрю на свои руки. Маникюр облупился на указательном пальце — я грызу ногти, когда нервничаю. Дурная привычка из детства. Новая кофточка, купленная на распродаже три месяца назад, уже скаталась на рукавах. Я откладываю деньги на ипотеку и ремонт в ванной, а кофточки покупаю на распродажах. Мама не знает об этом. Мама думает, что я купаюсь в деньгах.
— Две недели назад я отправила тебе двадцать тысяч, — мой голос звучит глухо, как из-под воды. — Куда они делись?
Пауза. Короткая, но я слышу ее — эту секундную заминку, в которой мама подбирает слова.
— А, так я их Витале отдала, — говорит она легко, будто речь идет о ста рублях. — Ему нужнее. Ты же знаешь, у него сейчас сложный период.
Что-то внутри меня обрывается. Не резко, не с грохотом, а медленно, как старая резинка, которая растягивалась годами и наконец лопнула.
— Зачем ему двадцать тысяч? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ. Я всегда знаю ответ.
— Ну, ему надо. Тебе что, жалко, что ли?
Вот оно. «Тебе что, жалко, что ли?»
Эта фраза ударяет меня под дых. Буквально. Я сгибаюсь пополам в кресле, прижимая телефон к уху. Перед глазами что-то плывет …не слезы пока, а какая-то мутная пелена.
— Мам, ему тридцать два года, — говорю я, и голос предательски дрожит. — Он взрослый мужчина. Почему он до сих пор не может решать свои проблемы сам?