Весела Костадинова
(Великолепный век. Хюррем Султан)
2011 г.
Волна набегала за волной на холодный, черный в сумерках пляж, тонко припорошенный снегом. Снег лежал неровно — тончайшей, едва различимой вуалью на сером, плотно слежавшемся песке и чуть более заметно белел на округлых валунах у самой кромки прибоя.
Снежинки падали медленно, нерешительно, словно бледная, умирающая мошкара. Они кружились в сыром воздухе, цеплялись за черные мокрые камни, за выбеленные солью обломки дерева, за спутанные комки водорослей — и мгновенно исчезали, растворяясь от теплого, солоноватого дыхания моря. Но на их место тут же опускались новые — бесконечные, безмолвные, упрямо белые.
Море шумело тяжело и недовольно.
Оно привыкло к ласковому южному солнцу, к золотистой ряби, к прозрачной бирюзе и ленивому шороху гальки под босыми ногами. А теперь его били холодом. Зима дышала прямо в лицо — резким, металлическим ветром, пытаясь сковать, заковать в ледяную корку, утихомирить, заставить замолчать. Но море сопротивлялось.
Волны вставали почти вертикально — на метр, полтора, — гневно рокотали, рвали тонкую пленку льда и снега, с хрустом перекатывали камни размером с кулак и побольше. Каждый удар выплевывал на берег новые трофеи: розоватые створки раковин, лохматые бороды водорослей, обглоданные морем куски досок, пластиковые обрывки, чья-то потерянная леска, скрученная в узел. Все это мгновенно покрывалось тонкой белой пылью — и тут же смывалось следующим накатом.
Снег и море вели между собой молчаливую, упрямую войну.
Наблюдающая за морем женщина холода не замечала. Она сидела совсем недалеко от того места, куда еще доставали волны, на влажном, большом куске дерева, около разведенного костра. Снег падал тихо, ласково. Мягкие хлопья оседали на ее растрепанных рыжих волосах, превращая их в седеющую от инея гриву, таяли на щеках, оставляя холодные дорожки, искрились крошечными звездами в свете огня, но она не замечала и этого. Взгляд ее был устремлен куда-то за линию прибоя, в свинцово-серую, тяжелую даль, где небо и вода сливались в одну непроницаемую стену.
Рядом с ней, у самых ног, примостилась серая, ничем не примечательная кошка — невесть откуда взявшаяся в этом пустом месте. Шерсть у нее была слипшейся от мороси и снега, но глаза желтые, спокойные. Кошка сначала просто сидела, потом бесшумно подобралась ближе к теплу. Женщина не шелохнулась, когда та осторожно вытянула нос к свертку рядом с ней — нетронутому сэндвичу, завернутому в бумагу. Кошка стянула его одним точным движением, развернула, быстро съела, облизнулась и, блаженно жмурясь, свернулась клубком на прогретом дереве, поджав под себя лапы. Хвост ее медленно покачивался в такт дыханию костра.