Первым на свет явился металл.
Изъеденный коррозией, хрупкий, почти утративший плоть, но всё ещё сохранивший узнаваемый контур. Элинор отёрла с него налипший ил и вознесла к скудному свету.
Дыхание её прервалось.
Пистолет.
Миниатюрное, изящное орудие с перламутровым эфесом. Перламутр помутнел, подёрнулся паутиной трещин, но в его глубине всё ещё мерцало то сокровенное, лунное сияние, над коим не властно забвение. Ствол обратился в рыжую труху, механизм окаменел, но Элинор мгновенно опознала в этой вещице лондонский шик -ювелирный труд, предназначенный для тех, кто в старой столице мнил смерть изысканной игрой.
Она отложила сталь в сторону и продолжила своё невольное вскрытие могилы.
Следом проступили страницы.
Они покоились в недрах холма, оберегаемые истлевшими лоскутами кожаного переплёта, что сам уже обратился в прах, не отличимый от праха земли. Но листы – о ошеломительное чудо! – уцелели. Обугленные по краям, просоленные болотной влагой, меченные пятнами тлена, они хранили в себе Слово.
Элинор извлекала их по одному, боясь, что само её прикосновение развеет по ветру этот хрупкий папирус полуторавековой давности. Страницы были испещрены убористым, лихорадочным почерком – женской вязью, в чьих изгибах пульсировала мука, окаянная страсть и та запредельная, неземная красота, от которой в груди становилось тесно.
Она опустилась прямо на сырую землю кургана, под свинцовым куполом небес, посреди великого безмолвия топей, и принялась впитывать этот шёпот из бездны.
Страницы сочились сыростью и забвением; чернила расплылись, точно горькие слезы Арабеллы всё ещё не иссохли на этой бумаге. Но едва Элинор коснулась пергамента, её пронзило чувство, будто она прикоснулась к обнаженному нерву, к живой, не затянувшейся ране.
“Я пишу это в тишине, насквозь пропитанной прахом и тленом”, – читала Элинор, и рокот в её сознании был столь отчётлив, будто Арабелла замерла за её плечом, доверяя ей свой последний шёпот. – “Грейвуд-Холл капитулирует. Стены стонут в предсмертной конвульсии, а хлябь болота уже ласкает мои нагие стопы. Дамиан сжимает мою ладонь с такой исступлённой силой, что я ощущаю, как его кости врастают в мои. В этом соитии – вся моя вселенная и единственное оправдание пред Создателем, отрёкшимся от нас в миг нашего первого касания”.
Элинор перевернула лист. Пальцы её мелко дрожали, точно от лихорадки.
“Не алкайте в этих строках покаяния. Его нет. В нас выжжена сама способность к раскаянию. Уцелела лишь эта ослепляющая страсть, что истребила в нас человеческое. Мы предали огню всех, кто даровал нам любовь. Мы осквернили святость рода и отреклись от почвы, что нас взрастила. Но здесь, на кромке апокалипсиса, я не ведаю сожаления. Ни об одном вздохе. Ни о едином мгновении нашего торжественного безумия”.
Элинор впитывала текст, и каждое слово входило в её естество ледяным клинком .Пред её мысленным взором восставали стены, поглощаемые чёрной водой. Она осязала запах прели, слышала агонию древесины и чувствовала на коже колючий хлад того рокового рассвета.