То была не любовь – то была яростная война со смертью. Они вгрызались друг в друга, алкая срастись костями и нервами до того, как перекрытия сомкнутся, навеки запечатав их в этом величественном склепе.
Костёр догорал, исплёвывая искры в прибывающую воду; Грейвуд-Холл рассыпался прахом вокруг них. А они покоились на холодных камнях, не ведая пресыщения, не в силах прервать этот танец, не дерзая отпустить друг друга даже на пороге небытия.
Дамиан притиснул меня к своей груди на онемевших плитах пола; над нашими главами в предсмертной лихорадке содрогалась люстра.
– Пусть Грейвуд-Холл провалится пред бездной, Арабелла, -его шёпот обжигал мне слух. – Тот пожар, что неистовствует в наших жилах, не под силу погрести под пластами этой гнилой, проклятой земли. Мы обратимся в пепел, но не познаем угасания. Мы станем путеводным заревом для тех неприкаянных душ, что явятся в эти руины познать истину.
– Мы обратимся в Эхо, – выдохнула я, ловя его губы. – В отзвук друг друга. И покуда наш зов сотрясает туман – мы причастны к жизни.
– Наше звучание пребудет вечно, – отозвался он. – Ибо подлинная страсть не ведает немоты.
В вышине с сокрушительным хрустом переломилась центральная балка. Хрустальные подвески люстры отозвались жалобным, прощальным звоном. Потолочные перекрытия над нами пошли глубокими трещинами, готовые в мгновение ока сомкнуть свои челюсти.
Я вскинула взор к этой зыбкой, грозящей обвалом конструкции и… улыбнулась. Впервые за годы в моей душе воцарилась кристальная ясность.
– Пусть, – сорвалось с моих губ. – Пусть небеса обрушатся. Мы обрели свой покой.
– Мы готовы, – подтвердил Дамиан, и в его голосе не осталось места для сомнений.
Я впилась взором в его очи – в ту светлую, пугающе прозрачную глубину, где в последний раз обрела саму себя. Не черты лица, не бренную оболочку – но всю свою израненную суть: мою муку, мой первобытный страх, мою окаянную нежность и всё то величественное безумие, что стало нашей единственной религией. В этом отражении было заключено всё наше мироздание.
– Я люблю тебя, – произнесла я, венчаясь с ним пред лицом вечности. – До последнего вздоха. И после.
– На веки вечные, – его ладонь накрыла мой затылок.
Он припал к моим устам в последний раз – то был долгий, сакральный поцелуй, в коем более не осталось плотского голода; лишь окончательное отречение, абсолютное принятие и та близость, что оказалась могущественнее любых слов.
Над нами с громоподобным рокотом рухнул мир.
Последнее, что запечатлел мой гаснущий взор – его глаза, неустанно взирающие на меня сквозь пелену пыли, сквозь обломки камня, сквозь саму завесу смерти. И в этом созерцании не таилось страха -лишь великая тишина.