Мироздание раскололось бесшумно и непоправимо, точно старинный драгоценный фарфор. В каждую зазубренную трещину реальности ныне вползала маслянистая тьма, и лишь в тех точках, где моей кожи касался Дамиан, мир ещё сохранял обманчивое тепло и гранитную твёрдость.
Я утратила счёт часам, когда это началось. Быть может, в то самое мгновение, когда антрацитовая гладь поглотила белый свёрток? Или много раньше – когда испустил дух отец, когда прогремел выстрел Уильяма или когда Бесси канула в бездну с зажатым в кулаке медным проклятием?
А может, безумие всегда дремало в моих жилах, дожидаясь часа, когда рухнут внешние стены, обнажив ту бездну, что я бережно взращивала внутри себя.
Первые дни после расплаты плотью я пребывала в оцепенении. Я созерцала потолок, где тени от оплывающей свечи исполняли свой конвульсивный, безумный танец, и впитывала немоту дома. Но в этой тишине зародились голоса зовущие из небытия. В шелесте сквозняков я различала рокот отца: он вещал о поруганной чести и той ядовитой крови, что превратила мой путь в пепелище. Из углов спальни доносился шёпот Уильяма: он манил меня в призрачный Лондон, протягивая охапки роз, что обугливались в его руках, едва почуяв моё дыхание. Я слышала и Бесси – она хрипела из своей водяной могилы:
«Я помню каждый такт твоего сердца… Я помню, как ты взирала сквозь мою плоть, точно меня не существовало».
Но чаще всего я была во власти плача. Захлёбывающийся крик младенца доносился отовсюду: из монотонного ритма дождя, из предсмертного скрипа половиц, из яростного воя ветра в каминных трубах. Этот звук прошивал мои сновидения, мои помыслы, саму мою пульсирующую кровь. Я пробуждалась в исступлении, вскидывая руки к пустоте, тщетно пытаясь удержать ту белую ткань, что канула в пучину болот и более никогда не возвратит мне своего тепла.
Дамиан пребывал подле меня неизменно. В эти лихорадочные дни я утратила веру в то, что сон вообще касается его вежд – в каждое мгновение, когда я размыкала веки, я натыкалась на его лицо. Осунувшееся, изборождённое новыми морщинами, с глубокими провалами теней под глазами, оно оставалось единственным подлинным ориентиром в мире, стремительно обращавшемся в прах.
– Ты вновь взывала к небесам в забытьи, – произнёс он, отирая ледяную испарину с моего чела. – Твой крик был столь яростен, что я чаял обрушения сводов Грейвуда.
– Я внемлю ему, – я судорожно вцепилась в его предплечье, ища под пальцами биение живой крови, жар, плотность материи. – Наш сын исходит плачем там, в антрацитовой глубине. Он зовёт меня, Дамиан. Он не постигает, отчего я предала его этой чёрной хляби.