– Не ерничай, Соколов, – голос Никиты бодрый, но с нотками напряжения. – С возвращением на большую землю. Ты до базы сегодня доедешь?
– Имейте совесть, Никита Александрович. Дай хоть до дома добраться, душ принять и дочь обнять.
– Добро, – сдается он. – Но завтра с утра чтоб был как штык. Виленский лютует.
– Опять? – усмехаюсь я. – Что, Глеб снова где-то накосячил перед «тестем»?
– Если бы. Генерал просто в тонусе. Проверка за проверкой. Так что давай, Сокол, вливайся. Нам твоей хмурой рожи очень не хватало.
Сота отключается.
Я прячу телефон в задний карман джинс и прыгаю в тачку. Движок уже прогрелся, и зверь с тихим рычанием срывается с места. Проезжая по серым питерским улицам, давлю в себе обреченный вздох. Ну, здравствуй, город депрессивных поэтов.
Я никогда не любил Питер. Слишком сыро, слишком серо, слишком давит. Но выбора не было. После того как бывшая жена укатила в Лондон с новым хахалем-банкиром, оставив мне трехлетнюю дочь и открытку на память, моя жизнь совершила серьезный «кувырок».
Во Владике я продержался полгода, разрываясь между опасной работой и обязанностями отца-одиночки, свалившимися на мою голову в полном объеме. Пока не понял: не вытягиваю. Нужна помощь. И выход у меня был лишь один – переезд в Питер. Ближе к моей матери. К большим перспективам. Хорошо, что на работе подсобили с переводом в питерский отряд СОБР.
В общем, да, к этому городу я никогда не пылал особой любовью. Мне пришлось его принять как необходимость. Грустно. Досадно. Да ладно.
Дорога от аэропорта до дома, где мы с Полькой второй месяц снимаем квартиру, занимает не больше получаса. Я торможу у подъезда отреставрированной сталинки. Вылезаю под дождь и иду к парадной. Единственное желание – горячий душ и нормальная еда.
Захожу в холл. Киваю старушке-консьержке, сидящей в своей скромной коморке за стеклом. Дом этот хоть и старый, но управляющая компания отличная. Капитальный ремонт сделали, камеры по периметру натыкали, двор закрыли и детскую площадку облагородили. В общем, полный фарш.
Жму на кнопку лифта. Он стоит на первом этаже. Двери тут же разъезжаются. Захожу в кабину, тыкаю на кнопку своего этажа. Створки начинают медленно смыкаться, отрезая меня от внешнего мира. И в этот блаженный момент тишины снаружи раздается звонкий, женский, запыхавшийся голос:
– Задержите лифт, пожалуйста!
Жму на кнопку «открытия дверей» и тут же о своем благородстве страшно сожалею. В стальную коробку полтора на полтора метра залетает сразу три фигуры. И если против миниатюрной девушки-соседки с нашего этажа я не имею ничего против. В целом. То два ее огромных пса меня напрягают. Один – болезненно худой стаффордширский терьер, второй – обычная, слегка потрепанная лайка. И оба совершенно не умеющие себя вести.