— Ну и что нам делать, мой верный Д’Артаньян?
— Жить, мой благородный Атос. Нам надо придумать ход, чтобы не быть разменной пешкой. До статуса самостоятельной фигуры нам как до Японии пешком, а вот сделаться популярными стоит попробовать.
— Уже.
— Что уже?
— Когда мы сели в поезд, какая музыка звучала?
— Ох ты ж! Действительно!
И, правда, из динамиков звучали наши песни. Валерка и Кайрат тогда пихали меня кулаками в бока, но я, занятый совсем другими мыслями, просто отмахнулся.
— А между прочим, это поезд в противоположном направлении! И ты обратил внимание на качество записи?
— Нет.
— А я обратила. Качество совсем даже неплохое: кто-то скопировал нашу катушку на хорошем оборудовании.
— Ну что же, надо двигаться в том же направлении. Приедем домой, обратимся к директору, он выйдет на руководство нашей Целинной железной дороги, а те, может, обратятся и повыше.
— Ты о чём?
— Пусть нас запишут в хорошей студии, и копии высокого качества распространят в поездах. Вот это реклама! И обратите внимание, практически задарма.
— А что? Мы на всех углах кричим, что мы железнодорожники… Так и сделаем! А для конверта попросим разрешения сфотографироваться в железнодорожной форме.
На Луну набежало облако, за окном воцарил беспросветный мрак, вагонные колёса застучали неритмично, и сам вагон угрожающе зашатался.
— Что это, Юрий? — испугалась Ирина Сергеевна.
— Ничего страшного, стрелку проехали.
— Юрий, а ты сможешь написать какое-то большое произведение7
— Симфонию? Можно, конечно, но кто её будет слушать? Знаете, Ирина Сергеевна, когда мы ездили в Ленинград, там по какому-то поводу, уж не помню по какому, повели нас в архив Ленинградского отделения Союза композиторов, на улице Воинова, дом 34. Завели нас в огромную комнату, раза в два больше нашего школьного спортзала, и там стеллажи, от пола до потолка, а потолки там — метров пять, а может и семь. Стеллажи забиты папками, а папках — симфонии да оратории, написанные ленинградскими композиторами. Представляете? Только в этом помещении не менее чем сто тысяч экземпляров, если не больше, никому не нужного выверта мозгов.
— Отчего же не представлять? Я была в архиве Новосибирской консерватории, там и ораторий, и симфоний, и кантат тоже больше, чем нужно. Значит нужно написать то, что будет слушать народ.
— Но тогда эту вещь не примут искусствоведы?
— Ошибаешься. Среди искусствоведов тоже идёт острая борьба. Скажем, если некий Лазарсон ругает какое-то произведение, то обязательно найдётся какой-нибудь Нейхельбаум или Бундович, которые будут хвалить его, поскольку они конкурируют или просто поссорились с Лазарсоном.