— Кому сбывают? — заинтересовался я.
— Московским да петербургским купцам. Хорошие меха там в цене.
— Оно и понятно, — кивнул я. — Вся знать там обитает.
— Вся да не вся, — возразил Брагин. — Большую часть столичные купцы дальше перепродают. Немецким гостям, голландским.
— Ага, — сказал я и крепко задумался.
Интересно, а те–то куда везут? Понятно, что в Европу, но конкретно куда? Вот бы до того местечка добраться. На будущее я наказал себе непременно выйти на конечного покупателя. Чем меньше посредников, тем выше прибыль. Европа? Бывали мы и в Европах.
Как бы ни плохо расходились меха, какими бы дилетантами мы с Брагиным ни выглядели, к окончанию ярмарки удалось распродать всё до последней белки. Прибыль оказалась солидной и втрое превышала охотские цены. Оно и неудивительно, ведь я сильно сэкономил на транспортных расходах. Однако до барышей от хлебных поставок мехам всё равно было ой как далеко.
— Ты чего вернулся? — удивился Данила, увидев меня на пороге всего лишь неделю спустя после отъезда.
— Так получилось, — усмехнулся я. — Брата повстречал по дороге. Он как раз хлеб сюда вёз. Вот мы и поменялись товаром.
Из свежей партии хлеба, я уступил Даниле только половину. Остальное, погрузив на одолженную у соседей телегу, повёз к лагерю военнопленных.
Судя по слухам, восстание коряков приближалось к кульминации. Крепости, как русские, так и туземные, переходили из рук в руки и дабы лишить повстанцев притока свежих сил, казачьи команды зачищали территорию, опустошая селения. Чуть ли не каждый день в Охотск под конвоем казаков прибывали новые партии пленных.
Где–нибудь в Петербурге или Москве к пленникам или арестантам всегда относились с состраданием. Люди простые и имущие кормят их, жертвуют на содержание немалые деньги, а тюремщики нарочно водят подопечных по улицам, позволяя собирать милостыню. И надо сказать невольникам подают охотнее, чем даже нищим возле церквей.
Но здесь на краю империи нравы были иные. Не то чтобы злость у местных людей какая–то особая, хотя и злость имела значение — ведь коряков и жителей Охотска разделяла пролитая кровь. Каждый потерял в этой войне родственника или друга, или просто знакомого. Гибли не только казаки, многие купцы пропадали вместе с товаром. Мятежи серьёзно подрывали пушной бизнес, лишая людей средств к существованию. И когда виновники бед оказались лицом к лицу с обывателями, их не спешили подкармливать.
А коряки из гордости, или понимая бессмысленность просьб, не обращались за помощью.
Они сперва не могли взять в толк, что я делаю возле стойбища. Так же равнодушно поглядывали на телегу с мешками, как до этого на всякого любопытного, что останавливался рядом. Я выкрикнул какое–то приветствие, чтобы привлечь внимание группки мужчин. Мужчины к телеге не подошли. Встали в сторонке, вытащили синхронно трубки и закурили, поглядывая на меня без злобы, но и без особого интереса. Я делал им знаки, а они стояли и курили. Казаки посмеивались, глядя со стены острожка на мою акцию, однако препятствий не чинили.