Кирилл, старший, двадцать два года — уже торгует самостоятельно, знает дело, голова на плечах крепкая. Фёдор, средний, девятнадцать — гоняет караваны по южному тракту, жёсткий, весь в отца. Митька, младший, шестнадцать — готовится к посвящению в Гильдию, зелёный ещё, но хватка уже проклёвывается. Белозёров вырастил их как свое вложение — лучшие учителя, одежда, нужные знакомства. Потому что династия должна стоять крепко.
Должна была.
Он задержался на портрете ещё секунду и отвернулся. Забирать их с собой нельзя. Жена, трое мальчишек, слуги, скарб — это уже не побег, а целый обоз, который опознают на первой же заставе. Тащить семью означало погубить и их, и себя.
Да и незачем. Дом записан на Елену, это её приданое по брачному договору, его никто не отберёт. В городской казне на имя сыновей лежит достаточно серебра, чтобы жить без нужды. Кирилл уже взрослый мужик, он разберётся, объяснит младшим. А Елена переживёт. Она третья жена — третьи жёны всегда крепче первых, потому что идут замуж не по любви, а с открытыми глазами.
Белозёров не почувствовал ни укола совести, ни тяжести в груди. Тащить — опасно, оставить — разумно. Вот и всё.
Он одёрнул кафтан и подошёл к двери. Выглянул в коридор — пусто, тихо, только храп сторожа доносился откуда-то снизу.
— Демьян, — позвал он негромко.
Из темноты у лестницы отделилась фигура. Начальник охраны не спал — он никогда не спал, когда хозяин бодрствовал.
— Здесь, Еремей Захарович.
— Зайди. И дверь закрой.
Демьян вошёл, закрыл дверь и встал, ожидая приказа. Белозёров посмотрел на него и впервые за три дня почувствовал что-то похожее на облегчение. Этот человек не задаст лишних вопросов и не станет рассуждать. Скажешь «едем» — поедет.
— Завтра ночью мы уезжаем, — сказал Белозёров тихо. — Ты и я. Больше никто не должен знать.
Демьян кивнул.
— Лошадей подготовь днём, но тихо. Старую крытую телегу, ту, что в каретном сарае стоит, — неприметную. Пару крепких лошадей купи на базаре, чтобы никто не опознал.
— Сделаю.
— И ещё. Мне нужно будет спуститься в подвал. В тот подвал, Демьян. Понимаешь, о каком я говорю?
Демьян кивнул. Он единственный, кроме Белозёрова, знал о тайной комнате под домом, где стояли сундуки.
— Завтра днём стражу со двора отпустишь. Скажешь — выходной, праздник, что хочешь. Чтоб к вечеру во дворе не было ни одной живой души. Понял?
— Понял, Еремей Захарович.
— Иди. И Демьян — если хоть слово кому-нибудь…
— Могила, — сказал Демьян, и Белозёров ему поверил, потому что этот человек за двадцать лет службы ни разу не сказал лишнего.