— Как будто ветер унес их, — сказал Йенн, всматриваясь в заросли, где ещё мгновение назад были девушки.
— Лишь на мгновение — и вот уже нет, — ответил Хокон с улыбкой. — Будто сама река забрала их у нас.
Оба молча наблюдали за тихой рекой, где только что плескалась жизнь и веселье, и каждый почувствовал странное, едва уловимое чувство: как мгновение, столь краткое, может оставить в сердце память, которая ещё долго не отпустит.
Мужчины ещё долго стояли в тени кустов, не смея нарушить этот хрупкий мир, наслаждаясь видом и звуками, словно за мгновение перед ними открылся маленький, невиданный уголок счастья и света.
Сначала они ехали молча, лишь шорох копыт раздавался над тропинкой, петлявшей между кустов и камней. Весна окутывала склон мягким теплом, а река тихо журчала внизу, словно одобряла каждое их движение.
И вдруг Хокон не выдержал:
— Чур моя канареечка! — выкрикнул он с улыбкой, не скрывая радости и задора.
— Канареечка? — переспросил Йенн, от неожиданности.
— А тебе кто запал? — продолжил Хокон, поглядывая на друга искоса.
— Мне… — Йенн замялся, смущённый самой мыслью, но всё же выдавил: — Мне персик.
— Персик? — удивился Хокон, и между ними проскочил звонкий смех, лёгкий и искренний, который вскоре перешёл в дружное хохотание, эхом разлетевшееся над лесистым склоном.
Хокон ехал, улыбаясь и рассеянно оглядываясь по сторонам, наслаждаясь мгновением. А Йенн помрачнел:
— Что с тобой? — спросил Хокон, заметив перемену.
— Да какой к чёрту персик, — пробормотал Йенн, — когда я еду к жене и детям.
Но в глубине души образ той девушки, с её нежным персиковым одеянием, весело и непослушно бегущей по берегу, засел и не отпускал его. Даже среди радости предстоящей встречи с семьёй, в сердце Йенна тихо жило это маленькое, дерзкое воспоминание.
Вечер медленно стекал с неба, окрашивая дорогу в тёплые, тягучие тени. Кони шли ровно, отряды растянулись вдоль тракта, и впереди, за пологим холмом, показались крыши.
Хокон прищурился и кивнул вперёд.
— А что там за коттедж впереди? — спросил он.
Я всмотрелся и сразу узнал это место.
— Коттедж и ферма сэра Тома Фергюсона, — ответил я. — ранее вдовы Мак Нила. Старый добрый дом, крепкие стены.
Хокон одобрительно хмыкнул.
— Значит, там и остановимся?
— Именно, — сказал я. — Переночуем. А утром… — я невольно улыбнулся, — а завтра будем уже у меня дома.
От этих слов дорога вдруг показалась короче, а вечер — мягче.
Они подъехали к коттеджу под вечер, когда солнце уже клонилось к холмам, окрашивая камень и вереск в тёплые медные тона. Дом Фергюсонов стоял у дороги, словно нарочно выставленный навстречу путнику: добротный, ухоженный, с низкой каменной оградой и дымом, лениво поднимающимся из трубы.