— Уходи, лорд, — проговорила она негромко, но с той непреклонностью, которой подчиняются даже короли. — Твоя битва окончена, теперь начинается её.
Йенн вскинулся, в его глазах вспыхнул опасный огонь, и он уже готов был выдохнуть резкое «нет», но Эвелин слабо сжала его ладонь. Она посмотрела на него — в этом взгляде, затуманенном болью, была такая бездонная нежность и безмолвная просьба дать ей пространство для этого трудного подвига, что Йенн замер.
— Я буду за дверью, Лин, — хрипло прошептал он, в последний раз прижимаясь лбом к её мокрому от пота виску. — Слышишь? Буквально в шаге от тебя. Только дыши.
Он поднялся, медленно, словно отрывая часть собственной плоти, и вышел в коридор. Но даже там, в полумраке замка, он не сел — он мерил шагами каменные плиты, прислушиваясь к каждому стону, каждой паузе, сжимая рукоять меча так, будто собирался вызвать саму Судьбу на поединок за жизнь своей женщины и их дитя.
Её уложили на постель. В комнате стало тесно от людей и суеты. Из Гэллоуэя прибыли акушерки — серьёзные женщины с уверенными руками и спокойными голосами. Они говорили негромко, чётко, почти по-деловому, и в этом было странное утешение: всё происходящее им было знакомо, обыденно, как утро или вечер.
Рядом с ними стояла Мораг. Она не суетилась, не командовала — лишь наблюдала, словно видела больше, чем остальные. Время от времени она кивала, бросала короткое слово, и все невольно слушались.
И, конечно, были бабушки.
Леди Оливия — собранная, но с тревожными глазами, которые не отрывались от лица внучки. Леди Фиона — бледная, с сжатыми руками, то и дело шепчущая молитвы, путая слова, но не смысл.
— Дыши, дитя, — говорила Оливия, гладя Эвелин по волосам. — Вот так… медленно. Ты сильная. Ты всегда была сильной.
— Мы рядом, — вторила Фиона дрожащим голосом. — Ты не одна. Слышишь? Не одна.
Но боль накатывала волнами, и с каждой новой волной страх возвращался, острый, почти унизительный. Эвелин плакала — не сдерживаясь, по-настоящему, как плачут только взрослые, когда больше нельзя держаться.
— Я боюсь… — вырвалось у неё. — Боюсь…
— Это нормально, — спокойно сказала одна из акушерок. — Не бояться только дураки. А теперь — тужься. Сейчас. Да… вот так.
Время потеряло форму. Оно растянулось, распалось на крики, стоны, шёпот, команды, влажные полотна и горячие ладони. Эвелин казалось, что она больше не тело, а одна сплошная боль, и что это никогда не закончится.
— Ещё, миледи… ещё немного… — звучало откуда-то издалека.
И вдруг — крик.
Резкий, громкий, пронзительный.
Он прорезал комнату, как нож, и тут же наполнил её чем-то новым, почти священным. Боль отступила не сразу, но страх исчез мгновенно — словно его и не было.