Но память плоти меркнет, если душа не помнит и впервые охвачена трепетом.
Когда боль вернулась — на этот раз подлинная, глухая, властно тянущая из самых глубин существа, — Эвелин побледнела. Тонкое кружево сорочки прилипло к влажным ладоням, а дыхание, еще минуту назад ровное, сбилось, превращаясь в прерывистый шёпот молитвы.
— Нет… — прошептала она себе. — Нет, я справлюсь. Я справлюсь.
Но страх, древний и животный, поднимался всё выше, сжимая грудь. Страх не смерти — страх боли, неизвестности, одиночества в этом миге, где никакие титулы, никакая любовь не могут пойти вместо тебя.
Йенн ворвался в покои, когда сумерки окончательно поглотили замок. Он не заезжал в конюшни, не смывал дорожную пыль — он летел к ней, ведомый лишь зовом крови и неясной тревогой, что гнала его во весь опор от самых дальних поселений.
Он выглядел так, словно только что вернулся из изнурительного похода: плащ, пропитанный запахом ветра и лесных дорог, тяжело спадал с плеч, на сапогах запеклась грязь пройденных лиг, а в глазах горел дикий, почти лихорадочный огонь. Но всё его суровое величие лорда осыпалось прахом, стоило ему увидеть Эвелин — бледную, сосредоточенную, вцепившуюся побелевшими пальцами в подлокотники кресла.
Весь мир за пределами этой комнаты — тяжбы крестьян, границы земель и приказы короля — перестал существовать. Для него осталась лишь эта женщина, ведущая свою самую главную битву в тишине угасающего дня и всё его мужество лорда, привыкшего к виду крови, на миг изменило ему.
Он упал перед ней на колени, накрыв её влажные ладони своими огромными, мозолистыми руками.
— Лин… — его голос, обычно твёрдый как гранит, сорвался на хриплый шёпот. — Я здесь. Дыши вместе со мной. Я никуда не уйду, слышишь? Ни в этот раз, ни в какой другой.
Он целовал её пальцы, стараясь забрать себе хотя бы крупицу той боли, что терзала её тело. В его взгляде, устремлённом на жену, было столько обожания и первобытного страха, что воздух в комнате казался натянутым, точно струна перед самым разрывом, и густым от незримого напряжения, предвещающего грозу. Для всего мира он оставался суровым воином, но здесь, у её ног, Йенн был лишь мужчиной, чья душа была неразрывно связана с женщиной, дарящей ему новую жизнь.
Когда очередная волна боли заставила Эвелин вскрикнуть, он не отстранился — он прижал её голову к своему плечу, лишь бы она чувствовала его опору в этом стихийном танце между жизнью и смертью.
Тяжёлая дверь со скрипом отворилась, и в комнату, пахнущую воском и тревогой, вошла старая ведунья Мораг. От неё веяло сушёной полынью и тем спокойствием, которое обретают лишь те, кто сотни раз принимал новую жизнь из рук самой смерти. Она бросила быстрый взгляд на Йенна, чьи пальцы побелели от напряжения, сжимая руку жены, и её лицо, изрезанное морщинами, смягчилось.