— И ты, — едва слышно ответила Эвелин, обнимая его за шею, прижимаясь всем телом, чувствуя биение его сердца, — ты — всё, что я имела и буду иметь…
В комнате раздавались тихие шёпоты, смешанные с мягким смехом и вздохами. Они говорили, целовали друг друга, ощущая тепло и безопасность, которые были добыты такой ценой. Йенн шептал на ухо слова любви, Эвелин отвечала ему тем же, их дыхание сливалось, а руки изучали знакомые линии и изгибы, словно всё, что было прежде, лишь подготовка к этой минуте.
— Я хочу, чтобы ты знала, что каждый миг без тебя был пыткой… — Йенн коснулся её губ. — А теперь мы вместе. Я здесь.
— И я здесь, — прошептала Эвелин, чувствуя, как тревога уходит, растворяясь в тепле его объятий. — Больше никогда не отпущу тебя…
Сладкий шёпот, тихие стоны, лёгкий смех — ночь шла своей чередой, медленно и неумолимо унося усталость, страх и боль. Утро застало их в нежном плену друг друга. Они спали, измождённые пережитым накалом чувств, но окрылённые тем тихим, бездонным счастьем, которое невозможно измерить словами. Первый солнечный луч, робкий и золотистый, едва коснулся оконных рам, застав их руки крепко переплетёнными даже во сне. В этот миг всё вокруг — от тяжёлых каменных сводов до тонких шёлковых простыней — казалось пронизанным магией истинной любви и тем долгожданным, выстраданным миром, который они, наконец, заслужили.
— Спи, моя Лин… — прошептал Йенн, — мы дома. Мы вместе.
— Дома… — ответила Эвелин, улыбаясь во сне, и сердце её было полно любви и благодарности за этот новый рассвет, за детей, за мужа, за жизнь, за этот мир.
И мир замка, осенней ночи и их любви сплёлся в один тихий, счастливый сон, долгий и тёплый, как объятия, которые длились всю ночь.
Прошло восемь месяцев…
Схватки начались майским вечером — тихо, вкрадчиво, почти обманчиво. За узкими окнами замка мир облачился в молодую зелень; свежая листва, омытая дневным теплом, источала терпкий аромат жизни и робкой надежды. Птичьи трели постепенно тонули в бархатных сумерках, а воздух замер — густой и тёплый, словно сам май затаил дыхание у подоконника, чутко прислушиваясь к таинству, рождавшемуся внутри каменных стен.
Эвелин поначалу не поверила, надеясь, что предчувствие обмануло её. Она сидела в кресле, стараясь дышать размеренно, как учили и старая знахарка, и акушерки из Гэллоуэя, и вспоминая то, что когда-то читала в интернете, убеждая себя: всё пройдет благословенно. Её тело уже хранило эту мудрость; оно вспоминало обжигающий ритм, изнуряющий труд и ту зыбкую границу, за которой невыносимая мука обрывается первым криком…