Когда пиршественное пламя в очаге начало клониться к углям, высокий зал наполнился тем особенным, благодатным шумом, который рождается лишь после долгой бури. На дубовых столах остались лишь пустые блюда да крошки преломлённого хлеба, а в воздухе всё ещё витал густой дух специй, мёда и пряных трав Хайленда — аромат дома и долгожданного мира. Эвелин опустилась на скамью подле Йенна; дети, утомлённые и счастливые, прильнули к родителям, и вся семья замерла в тёплом сиянии огня, наслаждаясь незыблемым уютом родных стен.
— Сегодня мы празднуем не просто возвращение под кров предков, — негромко произнес Йенн, и его голос, обретший былую силу, разнёсся в притихшем зале. — Мы славим верность, что не знает преград, и то чудо, которое соткала для нас судьба из нитей отчаянья и мужества.
— И пусть баллады о Храбром Лиаме и Прекрасной Оливке звучат под этими сводами ещё долгие столетия, — добавила Эвелин, нежно касаясь волос детей. — Чтобы каждый рождённый здесь помнил: любовь и смелость способны рассеять самую густую тьму.
Сивард, наблюдавший за ними из тени, хранил молчание, но в его душе, очерствевшей в битвах, крепла одна единственная мысль: «Мир, вверенный в руки таких людей, — это благословение, которое стоит беречь любой ценой». Постепенно звуки арф и шёпот голосов слились в единый, баюкающий гул ожившего замка, и сердца всех присутствующих наполнились тихим, торжественным теплом — предвестником долгого и светлого пути.
Ночь бережно опустилась на замок, укутывая седые камни мягким покровом тёмно-синей тишины. Воздух, напоенный терпким ароматом увядающего осеннего сада и живительной свежестью вечернего дождя, проникал в покои, где в глубоких тенях плясали отсветы засыпающего очага. Йенн прижимал Эвелин к себе, боясь ослабить хватку хотя бы на мгновение — так берегут сокровище, которое едва не поглотила пучина.
— Моя Лин… — шептал он, прижимая её к себе. — Я никогда не думал, что смогу чувствовать тебя так снова… после всего…
Эвелин прерывисто вздохнула, доверчиво склоняя голову на его плечо, и это простое движение значило больше любых клятв.
Крупные, чистые слёзы беззвучно покатились по её щекам, сверкая в каминном тепле. — Но ты здесь… живой и настоящий. И теперь всё, наконец, хорошо. Йенн… я боялась, что больше никогда не увижу тебя… и детей… — голос её дрожал.
Йенн медленно касался её лица, проводя пальцами по щеке, губам, волосам, словно пытаясь запомнить каждый изгиб, каждую мягкость её кожи.
— Я не позволю, чтобы тебя кто-либо тронул, моя любовь… — говорил он, и каждый звук его голоса был полон нежности и силы. — Никто и никогда. Ты и дети — всё, что имеет значение. Вы для меня всё — моя душа, моё сердце.