— Замолчи! — крикнул Магнус, ударив кулаком по столу. Посуда звякнула, огонь в очаге взметнулся.
На мгновение стало тихо. Только ветер за стенами хижины застонал, словно подхватил их спор.
Ты слышишь? — прошептал Магнусик, робко, умоляюще. — Она идёт. Она боится. Ей нужен ты. Настоящий ты.
Магнус опустился на лавку. Плечи его поникли.
— Я… я буду добр, — сказал он неуверенно. — Я скажу ей, что всё кончено. Что она свободна.
Свободна? — рассмеялся Гнус, тихо и зло. — Свобода — это миф для слабых. Она предала. Предательство — это плохо. А за плохое…
— Хватит, — прошептал Магнус, и голос его задрожал. — Пожалуйста… хоть раз…Я так долго ждал её…
Огонь в очаге треснул, и тень на стене снова дёрнулась, будто кивая.
Я всегда здесь, — сказал Гнус ласково, почти нежно. — Помни. И если ты не справишься…
Магнус уставился на дверь. Он ждал шагов. Ждал, чья правда войдёт первой вместе с Эвелин — его или чужая.
В хижине было тепло. В душе — холодно.
Эвелин.
Мы выехали из замка небольшой группой, почти без слов, словно каждое из них могло нарушить хрупкое равновесие судьбы. Посланец Магнуса держался чуть впереди; его спина была напряжена, как тетива, а конь шёл осторожно, будто и он понимал, куда ведёт нас дорога. Я ехала следом, рядом с Роном — моей «служанкой», моей тенью и моим помощником.
Осень стояла тёплая. Лес вдоль пути дышал прелыми листьями и влажной землёй; редкое солнце пробивалось сквозь ветви, золотя траву и дорожную пыль. Всё вокруг было слишком спокойно для того, что ждало впереди.
Чем ближе мы подступали к заветному пределу, тем ощутимее пробуждался мой амулет. Он покоился на груди, подобно живому существу, изливая настойчивое, почти тревожное тепло, которое просачивалось сквозь ткань прямо к сердцу. Я не ведала, таилась ли в этом древнем металле подлинная мощь предков, или то был лишь лихорадочный отклик моей собственной крови, загнанной в тупик предчувствием беды.
Этот мир был подчеркнуто суров и прямолинеен — средневековье, лишенное блеска сказочных чешуек и взмахов волшебных палочек; здесь не было места ни тыквенным каретам, ни милосердным феям. И всё же… вещие сны, пронзающие мглу грядущего, роковые пророчества ведуний и незримые узы, связывающие великие роды и притяжение душ, — истинная мистика жила здесь. Она была тихой, тягучей и неизбежной, словно серый туман, вечно стелющийся над стылыми водами реки.