Он попытался дотянуться до сапога Сиварда, но тот холодно отдёрнул коня.
— Ты говоришь, что не знаешь, — сказал Сивард. — Это возможно. Но истина тебя не оправдывает и не обвиняет — она просто есть.
Он повернулся к пленнику-наёмнику.
— Ты покажешь дорогу к логову Магнуса.
Тот побледнел.
— Милорд…
— Покажешь, — повторил Сивард, и в этом слове было больше стали, чем в любом клинке.
Затем он огляделся: на тракт, на покосившийся трактир, на дрожащего старика, на своих воинов, стоявших спокойно, как охотничьи псы, готовые сорваться с места.
— О детях, — добавил он, уже садясь ровнее в седле, — я узнаю позже. Возможно, их уже освободил кто-то из союзников Маккены.
Он взмахнул рукой.
— Вперёд.
Кони заржали и тронулись. Отряд снова вышел на дорогу, и тёплый октябрьский день, равнодушный к человеческим страхам и замыслам, продолжал светить им вслед, пока судьба вела всех — и преследователей, и беглецов — всё ближе к развязке.
Безымянный наёмник.
Я ехал впереди, ведя коня ровно, без резких движений, словно сама дорога могла услышать лишний стук копыт и донести его куда не следует. Утро было тёплое, по-октябрьски тихое: туман ещё цеплялся за низины, а солнце, только поднявшись, золотило кромки холмов. Хорошее утро… слишком хорошее для человека вроде меня.
За спиной — леди Эвелин и та, кого звали её служанкой Мией. Я знал: это не просто женщина из прислуги. Слишком прямо она сидела в седле, слишком внимательно смотрела по сторонам. Но я был не из тех, кто задаёт вопросы, когда на кону собственная шкура.
Мне было невесело. Совсем.
Лорды из замка Маккены говорили со мной сурово, и я понял всё. Вредить — значит умереть. Помогать — значит, может быть, жить. А когда человек видит перед собой не один герб, а сразу несколько, и понимает, что это не один клан, а союз, тогда даже самый тупой наёмник начинает соображать.
Магнусу конец, — думал я, глядя, как дорога уходит между холмами. — Он загнал себя в угол. От таких приговоров не откупаются.
Я вспомнил его шатёр, его шёпот, полный злобы, его глаза — всегда ищущие, кого бы ещё сломать. Я служил ему за серебро, не за веру. И если уж быть честным перед собой — он мне никогда не нравился.
Я не был таким, как остальные. Да, я держал меч. Да, кровь была на моих руках. Но чаще — в бою, лицом к лицу. Я грабил, потому что иначе не проживёшь, но женщин не трогал. Детей — тем более. И всякий раз, когда другие смеялись у костра, вспоминая свои мерзости, я уходил подальше, делая вид, что точу клинок.
Матушка , — снова подумал я. — Жива ли ещё? Ждёт ли?