Он бледнеет. На виске ярко-синяя венка быстро пульсирует.
– Я вижу маску, – смотрю ему прямо в глаза. – Маску, которую ты сам не можешь, или не хочешь, или… боишься снять. А у меня…
Его кадык нервно дергается.
– А у меня просто нет сил ее срывать с тебя. Ни сил, – развожу руками, – ни желания.
Делаю шаг вперед:
– Ты много говоришь «я». Я хочу, я изменился… но изменений в твоем внутреннем «я» не видно.
Подхожу к нему вплотную, протягиваю руку и открываю дверь.
– Если тебе нужно мое прощение…
Мы стоим близко-близко.
Его взгляд скользит по моему лицу, губам…
– То я не могу тебе его дать, прости. Не потому что не хочу – именно не могу. Только… только безразличие. Это все.
Распахиваю перед ним дверь.
Володя выходит, пошатываясь, как пьяный.
Запираю за ним дверь и замираю, прислушиваясь.
Шагов не слышно.
Заглядываю в глазок – он стоит спиной ко мне, плечи поникшие, голова опущена.
Дышу тихонько, словно боюсь, что он меня услышит. Наблюдаю.
Володя медленно отходит от двери, останавливается.
Поднимает руку, медленно сжимает ее в кулак и с силой опускает вниз, разрубая воздух.
Потом вскидывает голову и не оборачиваясь уходит.
– Мама…
Вздрагиваю от неожиданности.
– Ты не собираешься прощать папу?
Оборачиваюсь.
Максим стоит в дверях комнаты.
– О чем ты? – хрипло спрашиваю вместо ответа, стараясь выиграть время.
– Я слышал ваш разговор. Папа пришел просить прощения…
– Ты слышал наш разговор? – вскидываю бровь.
Он серьезно кивает.
– Да, я подслушивал.
Так легко признается, что у меня аж дыхание перехватывает, а потом… потом я просто смеюсь.
– Но это наше с папой дело, а подслушивать нехорошо.
– Это слишком серьезно, чтобы я оставался в стороне, – серьезно отвечает Максим. – Так что, ты не простишь папу никогда?
Вера
Сын стремительно взрослеет.
И сам становится источником взрослых сложностей, и ставит очень взрослые вопросы.
Как я должна ответить на этот вопрос? Не представляю.
– Некоторые вещи простить почти невозможно, – отвечаю искренне.
Как объяснить сыну, что я сама – другая теперь?
Измена его отца надломила меня старую, но не сломала.
Это я знаю с уверенностью – потому что чувствую. Ежедневно. Ежеминутно.
И даже сейчас: сначала с Володей, теперь с Максимом – с самыми важными мужчинами моей жизни я не чувствую себя жертвой.
Не чувствую обороняющейся.
– Но он же просит прощения.
– А ты простил?
Хмурится. Сводит брови, как Володя и точно также играет желваками.
– Он ошибся, – разрубает воздух рукой, – так?
Киваю.
Удивительно, но сейчас мне даже интересно наблюдать за ним – как он пытается спрятаться за логикой и рациональностью.