“Мадам, у вас седая прядь…” — с ужасом прошептала служанка, выронив гребень на пол.
В зеркале отражалась не я. Не та молодая, красивая женщина, которая целовала моего генерала на прощание. Мне было всего двадцать шесть, а выглядела я на пятьдесят. При условии, что тридцать лет я посвятила пьянству!
“Мадам, а что с вашей кожей?”, — сглатывала служанка, рассматривая мое лицо в ужасе, с которым юность и свежесть смотрит на болезнь и старость.
Они смотрели на меня как на героя.
А я больше не могла смотреть на себя в зеркало, в котором отражалась седая измученная отекшая старуха с кожей, похожей на пергамент, с темными кругами вокруг глаз, с морщинами и уставшими глазами.
И это все ради того, чтобы однажды увидеть, как мой красавец, моя любовь, мой генерал снова расправит широкие плечи, наденет темный мундир с золотыми эполетами, стянет волосы лентой и снова произнесет: “Служу Империи!”.
— Я понимаю. Но и ты меня пойми… — его рука попыталась меня обнять снова. — Это не значит, что мы разводимся. Или я тебя брошу. Нет. Я обязан тебе жизнью. И это дорогого стоит.
Сейчас я чувствовала себя лошадью Пржевальского. Верной боевой подругой, которая не бросила в беде. Которую больше не хотят. Но и не выгоняют.
— Мы постараемся с этим что-то сделать, — он коснулся моего лица, а я почувствовала, словно это прикосновение меня обожгло.
Я все еще любила.
Все еще хотела его.
И мысль о том, что меня отвергли, была просто невыносимой.
Он был красив, как пламя на краю гибели — высокий, с широкими плечами, будто выкованными из стали Империи. Его лицо — резкое, с высокими скулами и тонким шрамом, идушим от виска к подбородку, память о сражении под Коллфраксом. Но главное — глаза. Сапфировые днём, ночью они вспыхивали янтарным, а в гневе зрачки сужались до вертикальных щелей, как у зверя.
Я знала: под мундиром с золотыми эполетами скрывалась не просто душа воина, а древняя кровь. Говорили, что настоящие, оборотные драконы больше не рождаются… но он доказывал обратное каждым своим вздохом.
Иногда, в бреду, он шептал на древнем языке драконов — слова, от которых гас свет и дрожали стены. А однажды я увидела, как по его вискам пробежала тонкая чешуйчатая тень… и исчезла, едва я коснулась ее пальцем.
Сейчас он смотрел на меня по прежнему молодой, красивый, сильный. А мой плач был почти беззвучен. Я с трудом могла сдержать его после такого унижения.
— Давай пока подождем. Может, еще один доктор посмотрит и сможет что-то исправить? Я что-нибудь придумаю. Обязательно!
“Сможет что-то исправить!”, — мысленно передразнила я, глядя на свежую газету, которая лежала на столике.