На высоте примерно восьми метров я устроился на массивной ветви, такой широкой, что на ней мог бы лечь взрослый человек в полный рост. Расположившись так, чтобы ствол оказался за спиной, я крепко примотал своё тело верёвкой — не для комфорта, а чтобы не сорваться во сне, если что-то заставит меня дёрнуться.
Внизу сгущалась тьма. Лес менялся на глазах — дневные звуки затихали, уступая место тихим, осторожным шорохам, будто сама земля шевелилась. Ветви других деревьев скрипели и стонали, как старые двери, которые едва сдерживают прячущихся за ними монстров. Издалека доносилось то ли уханье, то ли приглушённое рычание. Луна ещё не поднялась, и под кронами царил вязкий полумрак, в котором всё казалось живым или, что ещё хуже, неживым, но при этом двигающимся.
Вытянув ноги, положил рядом гуаньдао и, обхватив древко рукой, закрыл глаза. Верёвка, врезавшаяся в грудь и плечи, неприятно тянула, но это было ничто по сравнению с мыслью, что подо мной бродит всё то, что ночью выходит на охоту.
Мысли о том, что мне нужно привыкнуть к этому телу и сделать его навыки своими, незаметно растянулись, потяжелели… и, словно подхваченные тихим течением, унесли меня в сон. Но это был не тот сон, к которому я привык за долгие четыре месяца плена. Не та тусклая отдушина, где можно на время забыть, что ты заперт в чужой оболочке. Сновидение, накатившее на меня, пришло, словно мутная волна, густая и вязкая, и оказалось каким-то иным — непривычным, слишком осязаемым, слишком реальным.
Первое, что я почувствовал, провалившись в сон, это холод. Не ночной холод пустыни, колючий и резкий, а сырой, пронизывающий до костей. Следом пришли запахи: пыль, застарелый пот, травяные настои и какой-то ещё, ощущавшийся, словно лёгкий привкус металла с характерной кислинкой. Будто в кабинете химии в школе.
Затем «я во сне» открыл глаза. Вернее, их мне открыли.
«Я» стоял на голых каменных плитах огромного зала. Высокие, закопчённые потолки терялись в полумраке. По стенам — стеллажи с оружием, странными инструментами, глиняными кувшинами. Воздух вибрировал от тишины, напряжённой, как тетива лука. И моё тело было совсем другим, точнее — не моим. Намного легче, чем то, к которому я привык. Не такое гибкое и совершенно чуждое.
После стальных тросов мышц голема и твёрдых, как камень, костей это тело казалось детской игрушкой. Голова гудела чужой пустотой, как раковина, в которой застряло эхо моря. Мысли были вязкие, медленные, словно густая патока. А потом пришло озарение: это всё ещё тело голема, вот только во сне ему лет восемь, не больше.