Слишком много нового. Слишком много старого, что приходилось отпускать по кускам.
Сейчас весна. Праздники.
Город ожил, люди куда-то несутся с цветами, пакетами, куличами, шариками, детскими костюмами, а у меня сегодня с самого утра был утренник у внучки.
Господи, если бы кто-то год назад сказал мне, что я буду стоять в актовом зале с телефоном в руках, с глазами на мокром месте, и снимать, как моя маленькая девочка в смешных белых колготках и с огромным бантом старательно танцует, я бы, наверное, только криво усмехнулась.
А сегодня стояла и смотрела на нее, и в груди разливалось такое чувство, от которого хотелось и смеяться, и плакать одновременно.
Катя, конечно, переживала больше ребенка.
Дергалась, поправляла ей платье, шептала что-то в ухо, суетилась, а я только улыбалась и говорила, что все пройдет отлично, потому что у нашей девочки характер уже сейчас такой, что еще всех там построит.
После утренника мы втроем немного погуляли, потом посидели с Катей и зятем в кафе.
Я смотрела на дочь и вдруг ловила себя на мысли, что она тоже стала какой-то другой. Взрослее. Мягче и тише в оценках. Меньше категоричности, более внимания ко мне. Хотя у нас итак всегда были хорошие отношения.
Мы болтали о ерунде, смеялись над внучкой, которая требовала еще мороженое, хотя уже перемазалась с головы до ног, и в какой-то момент я поймала себя на том, что сижу и просто живу.
Не анализирую. Не копаю. Не жду подвоха. Не прислушиваюсь к себе каждую секунду.
Просто сижу в кафе с дочерью, зятем и внучкой после детского утренника. Обычный день. Обычная семья.
И от этой простоты вдруг стало так хорошо, что я даже испугалась спугнуть это чувство.
Домой я ехала уже под вечер, уставшая, но в каком-то хорошем, тихом для самой себя настроении.
Поймала себя на мысли, что Руслан, мой Павлин, наверняка сейчас доклеивает эти чертовы обои в гостиной, которые меня раздражали уже месяц.
Он уперся, как баран, что “раз уж делаем — делаем нормально”, и теперь третий день после работы возился с этими стенами от выравнивания до панелей, материл, психовал, спорил с мастером, потом решил, что сам лучше знает, как надо, и, конечно же, полез переделывать.
Я уже заранее улыбалась, представляя, как он стоит там весь важный, с серьезным лицом, будто минимум государственную границу перекраивает, а не кусок стены в квартире.
Открыла дверь, зашла и так и замерла на пороге. Стоят. Он и друг его.
У обоих на головах шапки из газет, как у двух взрослых идиотов.