Мне стало так плохо от этого раздвоения, что я на секунду подумала: сейчас развернусь и уйду.
Плевать на суд, плевать на людей, плевать на должность, на погоны, на шепот за спиной. Уйду. Но рядом сидел Руслан.
Его ладонь лежала поверх моей руки.
Он ничего не говорил. И этим спасал сильнее любых слов. Просто держал. Просто был рядом. И я сидела. Потому что кто-то в этой истории должен был дойти до конца с открытыми глазами.
Я чувствовала на себе взгляды с самого входа.
Коллеги. Бывшие уже почти свои люди, с которыми я стояла на местах преступлений, с которыми пила кофе в дежурке, с которыми спорила над протоколами, с которыми разбирала чужую грязь и чужие мотивы.
Теперь они смотрели на меня так, будто я сама стала экспонатом. Женщина, у которой муж убил любовницу. Криминалист, которая жила рядом с предателем и ничего не увидела.
Женщина, которая умеет читать чужие лица, но пропустила собственный дом. Мне было душно от этого.
Я поправляла кофту, пальцы цеплялись за край рукава, ладони потели, во рту пересохло, а в голове гудело одно и то же: держись. Только держись.
Дочь не приехала. И я рада, что не приехала. Ей не надо было это видеть. Ей не надо было слушать, как в официальном тоне, сухо, по пунктам, по датам, по часам, по заключениям, раскладывают на части наш брак, его ложь, его измену, чужую смерть.
Это я должна была сидеть здесь. Я выдержу. Я обязана.
И когда судья начал зачитывать материалы, когда пошли формулировки, от которых хотелось вцепиться ногтями в лавку, лишь бы не сорваться, я вдруг поняла одну страшную вещь: все это время какая-то часть меня еще цеплялась.
За воспоминания. За привычку. За те годы. За мысль, что если бы не эта поездка, если бы не та женщина, если бы не шантаж, если бы не тот вечер, если бы не этот взрыв грязи, я, возможно, однажды смогла бы его простить.
Потому что люди иногда цепляются за развалины, лишь бы не признать, что нашей семьи больше нет.
И вот именно в этот момент, под голос судьи, под сухие слова о связи с погибшей, о регулярных встречах, о переписках, о показаниях, о близких отношениях, о том, что они были любовниками, у меня внутри вдруг что-то встало на место.
Без истерики. Без красивых фраз.
Очень трезво. Очень больно.
Судьба сама поставила точку.
И сделала это так, что у меня больше не осталось ни одного повода врать себе.
Это не брак, который можно было еще сшить.
Это уже давно была гниль под красивой скатертью.