— Умываться! — приказал Руслан вдруг, будто специально выдернул меня из мыслей. — И поедем!
Я моргнула.
Подняла на него глаза.
Кивнула.
— Да. Давай.
Я встала из-за стола и пошла в ванную. По пути поймала себя на том, что иду как будто по чужой квартире. Хотя все свое.
Все знакомое. Но за этот месяц дом стал другим.
Я включила свет, посмотрела на себя в зеркало и замерла. Выглядела я, если честно, обычно. Даже выспалась. Лицо не серое. Под глазами не так темно. Волосы чистые.
Я собрала их в хвостик, затянула резинку, поправила пряди у висков и долго смотрела на себя.
Снаружи — нормальная. Собранная. Даже приличная.
Хоть сейчас в суд. Хоть сейчас на работу. Хоть сейчас кому угодно в глаза смотри. А внутри — кошки скребут.
Я глубоко вдохнула.
Провела ладонью по щеке.
И поняла только одно.
Сегодня я поставлю в этой истории точку.
Не я даже.
Жизнь уже поставила.
Мне останется только посмотреть на нее и признать, что назад дороги больше нет.
Алла
Не судите, да не судимы будете.
Я не помню, как зашла в этот чертов зал суда.
Вот правда.
Как будто ноги сами дошли, сами переступили порог, сами нашли это место, а я все это время была где-то отдельно.
Это все куда тяжелее, чем я представляла, хотя за этот месяц я успела прокрутить этот день в голове сотни раз.
Мне казалось, я уже все прожила заранее. Каждую фразу. Каждый взгляд. Каждую бумагу на столе судьи. Каждое слово прокурора. Казалось, меня уже нечем добить.
Я ведь месяц жила в этом аду.
Месяц собирала по кускам то, что когда-то называла своей жизнью.
Месяц вытаскивала из шкафов его рубашки. Складывала все в коробки, отвозила на дачу, делала передачки в СИЗО, подписывала пакеты, стояла в очередях, слушала чужие фамилии, чужие статьи, чужое горе.
А потом возвращалась домой и смотрела на стены, где еще недавно жила семья. И каждый день мне казалось, что хуже уже не будет.
Но в зале суда стало хуже. Намного.
Потому что одно дело — читать сухие бумаги, слушать пересказы следователя, кусками вытаскивать правду из материалов.
И совсем другое — увидеть мужа за решеткой.
Мужа. Своего. Того, с кем прожила годы. Того, кому рожала ребенка. И вот он сидел там… за металлической клеткой.
Обросший до невозможности, бледный, с потухшим лицом,, с тяжелым взглядом человека, который уже понял, что назад дороги нет.
И я смотрела на него и никак не могла соединить в голове двух людей. Того Андрея, который сидел со мной за столом в тот вечер и врал мне в глаза, и этого — помятого, обросшего, с опущенными плечами.