Он реально смотрел. Думал. Замечал. И чем дольше я это видела, тем сильнее меня это бесило.
Потому что мне нравилось. А мне не надо, чтобы нравилось.
– У тебя вообще есть жизнь вне работы? – спросила я, пока мы поднимались снова на второй этаж.
– Смотря что считать жизнью.
– Ну не знаю. Людей. Увлечения. Что-то, кроме твоей любимой привычки бесить женщин.
– Рыбалка.
Я даже остановилась на ступеньке и обернулась.
– Что?
– Рыбалка, – повторил он уже с усмешкой. – Что тебя так удивило?
– Все. Абсолютно все. Ты и рыбалка вообще не стыкуетесь.
– Почему?
– Потому что ты похож на человека, который пьет дорогой кофе, смотрит на всех сверху вниз и читает нравоучения.
– А я еще, оказывается, зимой люблю сидеть на льду с термосом и материться, когда не клюет.
Я уставилась на него и, против воли, рассмеялась.
– Нет, ну это вообще прекрасно. Гроза отделов и такой… с удочкой?
– И с буром, – спокойно добавил он.
– Господи.
– Что?
– Я сейчас тебя вообще перестану воспринимать всерьез.
– Поздно. Ты и так уже давно меня не воспринимаешь как положено.
– Сам виноват.
Алла
Он усмехнулся, пропуская меня вперед в спальню, и я сделала шаг вперед.
– Люблю зимой, – продолжил он, пока я осматривала тумбу у кровати. – Там голова хорошо встает на место. Тишина, мороз, никого вокруг. Только ты, лед, термос, сигареты. И если повезет, окунь.
– Романтик, мать твою. — ухмыляюсь я.
– Не без этого.
– А летом?
– Летом тоже можно, но зимой лучше.
– Почему?
– Потому что зимой никто над ухом не жужжит. Комарья нет.
Я подняла на него взгляд и фыркнула.
– А вот это уже очень похоже на тебя. Мисстер-бука.
– Спасибо.
– Это не комплимент.
– Я знаю.
Я отошла к окну, провела пальцем по подоконнику, глянула на двор, на темные кусты, на подсветку у дорожки. И сама не заметила, как вопрос, который вертелся у меня с тех пор, как он сел рядом со мной в машине, сам вылез наружу.
– Почему ты не женат?
Он не дернулся. Даже не удивился. Только на секунду задержал взгляд на моем лице.
Не усмехнулся. Не начал юлить. И вот это, наверное, задело сильнее всего.
Потому что после Андрея я уже отвыкла от прямых ответов. Там все давно было через раздражение, через уход от темы, через «ты опять начинаешь».
– Потому что понял, что такой сухарь, как я, не может уделять женщине внимания, – ответил Павлин спокойно.
Я замерла у окна, все еще держа руку на подоконнике.
Он подошел ближе, но не вплотную.
Встал так, чтобы видеть и меня, и комнату.
– Она постоянно говорила, что недолюблена. Что я весь в работе. Что ничего для меня не значит. Сначала я спорил. Потом злился. Потом пытался что-то менять. Потом снова срывался в работу. А потом… – он чуть повел плечом. – Знаешь, в какой-то момент, спустя несколько лет таких разговоров, мне надоело. Я понял, что уже правда не люблю ее. И самое милосердное, что мог сделать, – сказать прямо. Да, работу выбираю. Да, не вывожу это все. Да, так будет честнее.