Дмитрий прислушался к себе: сильно болела голова, к горлу подкатывалась легкая тошнота — явные признаки контузии. Что, впрочем, было неудивительно — после того, как в его танк попала немецкая болванка… Но есть ли более серьезные раны? Он скинул одеяло и осмотрел тело: все вроде бы в порядке, руки-ноги на месте, а бинтовая повязка — только на голове. Значит, он, можно сказать, еще легко отделался, только контузия. Как говорится, не смертельно: вот сейчас полежит немного, придет в себя, а потом выпишется — и снова на фронт. Там, на западных рубежах, под Луцком и Ровно, идут сейчас жаркие бои, гитлеровцы прут вперед, захватывая все новые и новые советские города и поселки, его друзья и товарищи — гибнут, пытаясь остановить этот блицкриг… Значит, его место — там, среди своих.
За окном раздались звуки песни: кто-то довольно умело тренькал на балалайке и пел приятным, чуть хриплым голосом. Дмитрий прислушался: «За рекой Ляохе загорались огни, грозно пушки в ночи грохотали, сотни храбрых орлов из казачьих полков на Инкоу в набег поскакали…» «Странно, — подумал Романов, — вроде б слова у этой песни теперь совсем другие».
Он хорошо знал эту песню: «Сотня юных бойцов из буденовских войск на разведку в поля поскакала…» Хотя и тот старый, дореволюционный вариант тоже был ему знаком: дед, Василий Семенович Романов, в Русско-японскую находился под Мукденом, сражался с самураями (за что был награжден медалью, которой чрезвычайно гордился), и, помимо чужой пули в ноге, привез с Дальнего Востока еще и эту песню. По праздникам, после нескольких рюмок водки он с удовольствием затягивал: «Пробиралися ночью и днем казаки, одолели и горы, и степи, вдруг в дали у реки засверкали штыки, это были японские цепи». Поэтому слова про урядника, чье удалецкое сердце было пробито, тоже показались Дмитрию вполне в данном случае уместными и правильными. Хотя в новом, советском варианте, как он помнил, это сердце было уже комсомольское. И последний куплет никакого особого удивления у него не вызвал: «За рекой Ляохе угасали огни, там Инкоу в ночи догорало, из набега назадвозвратился отряд, только в нём казаков было мало…»
В это время дверь в палату открылась и вошел высокий, усатый, коротко стриженый мужчина. По возрасту — примерно тридцати — тридцати пяти лет, судя по выправке и умею держаться — явно военный. Одет незнакомец был в серый больничный халат, левое плечо — перевязано. От него сильно пахло табаком — видимо, ходил курить. Мужчина присел на свободную постель (здравствуй, сосед!), посмотрел на Дмитрия светло-серыми глазами и приветливо произнес: