Скрываясь за броней горящей машины, мы выбрались по осыпи наверх.
Первое тело лежало лицом вниз. Я присел на корточки, тронул за плечо. Труп был ещё тёплым, но уже начал коченеть. Я перевернул его.
В свете пожара мелькнуло обугленное лицо. Форма была советской. Один из бойцов Качалова.
Я поднялся. Пошёл дальше.
Второе тело лежало на спине, раскинув руки. И тоже частично обгоревшее. Но главное, и этот был наш.
Краем уха я слышал, как кто-то из бойцов ругается матом. Мулла закрыл нос рукавом, осматривая очередное тело.
Третье… четвёртое… Я считал про себя. И все были наши. Однако еще двое остались с другой стороны БТР, той, что смотрела прямиком на кишлак, откуда обстреляли машину. Осматривать их пошли я и Горохов.
Мы обогнули машину, и я подошёл к следующему телу. Оно лежало ближе всех к горящему БТР, и жар от пламени и раскаленной брони чувствовался даже здесь, на расстоянии нескольких метров. Этот был наш. У него обгорел торс.
— Ничего, — тихо сказал Горохов, оглядываясь на кишлак. — Это тоже наш.
— Подсвети-ка мне, — сказал я.
Горохов подобрался ближе. Достал свой фонарик-жучок. Стал мять его в руках, постоянно оглядываясь. Фонарик тревожно зажужжал, выдал тусклое пятно света. Мерцало оно едва ли не три-четыре секунды, но я успел рассмотреть труп.
Это был Качалов. Тот самый прапорщик из штаба. Он умер не от огня. Его дострелили. В грудине, на обгоревшей коже, я заметил отчетливое отверстие от пули.
— Их нет, — проговорил Горохов тихо.
— М-да… — ответил я. — Тогда отходим.
Мы аккуратно, гуськом принялись обходить БТР.
— И что дальше? — спросил Горохов. — Ты же не станешь уламывать Зайцева, чтобы мы…
Договорить он не успел.
Из темноты ударила очередь.
Пули взвизгнули над нашими головами, защелкали по броне БТРа. Мы с Гороховым почти одновременно залегли. Я упал, перекатился, застыл боком и вскинул автомат. Дал длинную очередь в сторону вспышек.
Сначала вспыхивало только где-то за ближайшими дувалами. Но потом вспышки стали появляться и в других местах. Врагов прибавлялось с каждой секундой.
— Первое! — услышал я вдруг голос Пихты, неожиданно сильный, пробивавшийся сквозь треск автоматных очередей. — Прикрыть прапорщика и командира! Огонь! Огонь!
С нашей стороны, из-за БТР, тоже стал раздаваться близкий, гулкий треск автоматных очередей.
— Давай в тень! — закричал я, когда пуля взметнула фонтанчик дорожной пыли в метре от меня. — Отходим! Бегом! Огонь светит! Мы тут как на ладони!
С этими словами я вскочил и ринулся в темноту. Сквозь нарастающий гул завязавшегося огневого боя я только и успел услышать громкое гороховское: «Вот млять!» — прежде чем он бросился вслед за мной.