— Я тоже верю, — сказал я.
В её голове стало тихо. До неё только теперь дошло осознание, что я отвечал на её мысли.
«Так это… правда?»
— Правда, — ответил я.
Опять напряжённая тишина в её голове.
— Наверное, это моё наказание…
«За что?»
— Ты поверишь, если я скажу, что в прошлой жизни был женщиной?
В её мыслях проскользнула улыбка: «Быть мужчиной — это наказание?»
— Никогда не думал об этом в таком ключе…
«Я тоже за что-то наказана… им?»
Впервые я не знал, что ответить.
«Почему ты молчишь?»
— Потому что не знаю, что сказать.
«А за что наказан ты?»
— Моя душа совершила страшную ошибку, — впервые в этой жизни я кому-то открыл свою тайну.
Айрин не посчитала меня сумасшедшим. В её мыслях не было недоверия или осуждения.
— Ты, правда, веришь мне?
«Ты же мне поверил…»
Айрин приходила ко мне на исповедь каждое воскресенье. По утрам ежедневно посещала церковь, но как будто не слышала молитвы, а была увлечена холстом, палитрой красок и кистью.
Я запрещал себе смотреть на неё, боялся, что в моём взгляде кто-нибудь прочтёт то, что я хотел бы скрыть. Потому что стыдился — чувствовал, что отношусь к ней иначе, не как к другим прихожанам. И я не хотел, чтобы это почувствовал кто-то ещё. Я не хотел, чтобы это почувствовала Айрин.
Но она как будто желала выпытать у меня это признание. Вытащить его из меня. Так пронзительно смотрела на меня каждый раз, будто пыталась разглядеть сквозь кожу и кости мою душу. А моя душа… принадлежала Всевышнему.
Порой люди сами строят преграды: между собой и другим человеком, между собой и своими мечтами, между собой и своими чувствами. Прячутся за невидимой стеной, но втайне надеются, что другой человек, мечты или чувства пробьют её, вне зависимости от толщины и материала.
Айрин пыталась разрушить мою стену.
«Ты единственный, кто меня слышит» , — призналась Айрин на исповеди. Она рассказывала мне о своём хобби, о том, с каким удовольствием смешивает краски, чтобы подобрать нужный оттенок. В то утро, когда я заметил её у выхода, она рисовала меня.
— Ты очень талантлива, Айрин, — честно сказал я, когда она подарила мне этот портрет.
«Я мало рисовала до…»
— До изнасилования? — продолжил за неё я.
«Да».
— Иногда истинный дар в человеке открывается не в лучшие моменты его жизни.
«Маме не нравились мои рисунки. Она считала меня… бездарностью. Когда я нарисовала её, она порвала портрет».
— Ты точно не бездарность. И мне нравится мой портрет.
«Ещё я люблю рисовать небо…»
— Почему именно небо?
«До встречи с тобой только оно слышало меня…»
Мы переглянулись. Я первый отвёл глаза.