Когда дверь закрылась, я позволила себе сделать то, чего избегала три года: глубоко, по-настоящему вдохнуть.
Тихо. Медленно. До самого дна лёгких.
Вместе с воздухом в меня вошло нечто иное — первобытное, сильное, древнее. Моя суть, спрятанная за запрещающими печатями, изуродованная, но живая. Белая волчица приоткрыла глаза где-то внутри, там, куда до сих пор никто не добирался. Ни мачеха. Ни Артём. Ни сама стая.
«Скоро», — тихо, почти неразличимо, шевельнулось во мне.
Я провела ладонью по запястью. Под кожей, если прислушаться, можно было уловить другое биение, не только сердечное — мерный, ровный пульс силы, который я сдерживала, сжимая, как кулак, чтобы не дрогнул ни один мускул.
Три года молчания. Три года лжи. Три года, в течение которых я училась быть невидимой, слабой, послушной. Три года, за которые они привыкли считать меня никем.
Зал для церемоний был слишком светлым.
Слишком много зеркал, золота, отполированной до блеска древесины. Слишком много глаз, прикованных к каждому моему шагу. Они не смотрели на меня — они оценивали. Как товар. Как редкий, но сомнительного качества ресурс.
— Улыбнись, — прошипела мачеха, едва заметно подтолкнув меня вперёд. — Ты идёшь к своему альфе, а не на казнь.
«Как знать», — отозвалось внутри.
Я подняла подбородок и чуть изогнула губы, натягивая вежливую, пустую улыбку — ту самую, которой пользовалась все три года. Она никогда не доходила до глаз. Они привыкли.
Стае было тесно в помещении — сила, запахи, перешёптывания. Каждый волк в зале ощущался, как отдельный источник давления. Альфы — тяжёлым свинцом. Беты — плотной стеной. Омеги — рассеянным фоном тревоги.
И посреди всего этого — он.
Артём стоял у возвышения, где должна была состояться официальная клятва. Высокий, широкоплечий, в чёрном костюме, который сидел на нём так, словно ткань боялась мяться. Черты лица резкие, почти хищные, карие глаза — тёмные, сейчас хмурые. Его волк ощущался даже на расстоянии: густой запах хвои, ветра и власти. Альфа до кончиков пальцев.
И рядом с ним — она.
Мила держалась чуть позади, но так, что никто не мог её не заметить. Светлые волосы, собранные в небрежно-идеальный пучок, красное платье, нарочно не соответствующее дресс-коду церемонии, тонкая шея, на которой поблёскивала платиновая цепочка с клыком. Символ принадлежности. Неофициальной, но очевидной.
Её место сегодня было не рядом с альфой. Но Мила всегда умела занимать пространство так, словно оно принадлежало ей.
Я остановилась на середине зала, когда глава стаи — седой, грозный, но уже тяжёлый в движениях Серый Олег — поднял руку, требуя тишины. Шёпот стих.