Я усмехнулся.
— Это упрёк. — Это наблюдение. — Хорошее наблюдение. — Спасибо.
К первому февраля 1-й Белорусский вышел к Одеру.
Это была граница Германии.
Малинин сказал мне об этом утром, показал карту — стрелки дошли до линии реки, остановились. Плацдармы начали захватываться.
Я смотрел на карту.
Германия.
С одной стороны реки — мы. С другой — то, откуда всё началось. За этой рекой — Берлин.
До Берлина по карте было около восьмидесяти километров.
Малинин сказал: — Ларин. — Да. — До Берлина — три месяца, может меньше. Зависит от весны. — Я понимаю. — Ваша работа в этот период. — Стыки. То же, что всегда. — Правильно. Но — ещё одно. — Слушаю. — Когда войдём в Берлин — я хочу, чтобы вы были рядом. Не в дивизии. Рядом. — Хорошо. — Жуков тоже так считает. — Жуков сказал? — Жуков сказал: «Ларину быть при штабе до самого конца».
Я смотрел.
— Малинин. — Да. — Это — много. — Это правильно. — Спасибо. — Не за что.
Я вышел от Малинина.
В коридоре Огурцов.
— Ну. — До Берлина — три месяца. Мне велено быть при штабе до конца. — Это Жуков. — Жуков. — Хорошо. — Хорошо.
Мы пошли по коридору.
— Сёма. — Я. — Три месяца. — Три. — Мы дойдём. — Дойдём, — сказал Огурцов без сомнения. — Я ж говорил.
За окном — польский февраль. Серый, холодный. Одер где-то на западе, за горизонтом.
Берлин за Одером.
Конец за Берлином.
Тетрадь в кармане.
Идём.
В феврале я приехал к Тарасову.
Не по делу — просто заехал. Его полк стоял на плацдарме у Одера, в районе Кюстрина. Это было — сложное место. Плацдарм маленький, немцы давили с трёх сторон. Полк держал правый фланг уже три недели.
Тарасов встретил меня у штабного блиндажа. Полковник теперь — погоны новые, зимние, чистые. Лицо — похудевшее, под глазами круги. Три недели на плацдарме дают о себе знать.
— Серёж. — Тарасов.
Мы пожали руки. По-старому, крепко.
— Как ты. — Держимся. — Плацдарм? — Держим. Плохо, но держим.
Мы зашли внутрь. Блиндаж был тёплый — хорошая печка, Тарасов умел обустраиваться. На столе карта, кружка чая, блокнот с записями.
Я сел.
— Тарасов. — Я. — Как люди. — Устали. Три недели без смены. Но — держатся. — Сержанты. — Сержанты хорошие. Я их сам отбирал — по тому, как ты учил. — Как я учил. — Смотрел, кто думает, не кто исполняет. Это твоё. — Это наше. — Хорошо, что наше.
Он налил мне чаю. Сел напротив.
— Серёж. — Я. — Ты давно не был в полку. — Давно. С Багратиона виделись у Бережного, потом — мельком в сентябре. — Я знаю. Дёмин пишет мне. — Дёмин тебе пишет? — Пишет. Раз в месяц. Я ему отвечаю.
Я смотрел на него.
— Тарасов. Ты с Дёминым переписываешься. — С декабря. Когда он в госпитале был. Я написал первый. Он ответил. Так и пошло. — Что пишет. — Что выздоровел, что в Москве, что Полина рядом. Что хочет на фронт — но врачи не пускают до весны. — До весны — это уже скоро. — Скоро. Может, война раньше кончится, чем его пустят. — Может.