Тарасов сделал то же самое. Сознательно или нет — не знаю. Но сделал то же.
Это было что-то из их общей школы. Из того, что я вложил в них обоих — «думай с позиции противника». Они оба в решающий момент думали одинаково: один человек с ружьём — быстро, пока танк не развернулся.
Кулик и Тарасов. Один способ.
Я не знал, как к этому относиться.
Огурцов подошёл. Сел рядом.
— Серёж. — Я. — Ты думаешь о Кулике. — Думаю. — Они оба — так. С ружьём. — Да. — Это — из одной школы. — Я знаю. — Ты думаешь, что это из-за тебя. — Думаю. — Серёж. — Я. — Помнишь, что Дёмин сказал в Орле в сорок третьем. После Кулика. — Помню. — Если погиб от снаряда — это война. Если погиб, потому что думал так, как ты учил — это твоя школа. Это не вина. Это — гордость. — Я помню. — Тогда — что сейчас. — Сейчас — гордость и боль одновременно. Они не разделяются. — Они не всегда разделяются.
Я смотрел на закрытую тетрадь.
— Сёма. — Я. — Это тридцать второй. — Тридцать второй ближний. — Из тех, кого знал в лицо. — Из тех. — Осталось шесть недель. Может меньше. — Может. — Я не хочу больше терять. — Я знаю. — Но — это не я решаю. — Нет. Не ты.
Помолчали.
— Сёма. — Я. — Дёмину написать надо. — Написать. — Он с Тарасовым переписывался. — Он уже знает, наверное. — Может, не знает. Я напишу. — Напиши.
Я достал бумагу. Написал Дёмину. Не длинно — Тарасов погиб двадцать третьего марта у Кюстрина. Подробностей не знаю, но — с ружьём, с первым батальоном. Как он умел.
Сложил письмо. Конверт. Адрес московского госпиталя, где Дёмин долечивался.
Отдал связному.
— Сёма. — Я. — Мы с Тарасовым с сорок первого. — С сорок первого. — Это четыре года. — Четыре. — Это была хорошая история. — Очень хорошая. — Он дошёл почти. — Почти.
Огурцов посмотрел на меня.
— Серёж. — Я. — Он дошёл. В другом смысле. — В каком. — Он стал полковником. Командиром полка. Думал сам. Воевал по своему. Подбил два танка — третий не успел. Это — дошёл. Не до Берлина. До себя. — Хорошо сказано. — Это Дёмин говорил. Я только повторяю.
Я думал.
— Когда Дёмин это говорил. — В Орле, сорок третий. Про Кулика. Про то, что «погиб думая» — это гордость. — Ты помнишь точно. — Я помню всё важное точно.
Я кивнул.
Несколько дней после сводки я не выезжал из штаба.
Малинин не спрашивал — понимал. Я работал по аналитике, сидел за столом. Писал записки. Это была тихая работа, и она помогала.
Огурцов в эти дни был особенно тихим. Не печальным — тихим. Он, видимо, нёс Тарасова по-своему, без слов.
На третий день он сказал вечером: — Серёж. — Я. — Я думаю, что нужно написать Бережному. — Зачем. — Тарасов был его человек тоже. Они воевали рядом. — Бережной знает — через штабную линию. — Знает официально. Не от нас. — Да. Напишем.