Я думал.
— Сёма. — Я. — Ты говоришь про то, что после войны. — Не только. Прямо сейчас. — Прямо сейчас — ещё есть Берлин. — Берлин есть. Но до него — несколько месяцев. Это время. — Что делать с этим временем. — Ездить к семьям. Это твоя вторая работа. — Да. — Вот и езди.
Это было — типичное огурцовское. Простое, точное, без лишнего.
В следующие две недели я ездил.
Не по дивизиям — к семьям. Малинин, когда я ему сказал о плане, кивнул без возражений. «Операция идёт сама. Вы нужны мне здесь по вечерам для анализа. Днём — свободны».
Это был новый режим. Утром — сводки с Малининым. Потом — дорога. Вечером — анализ и отчёт. Ночью — в следующее место.
За две недели я доехал до пяти семей.
Одна — в Мазовецком воеводстве, польская семья, мать польского солдата, который воевал в нашем составе и погиб под Минском. Это была первая польская семья. Огурцов со мной, язык барьером — мать говорила по-польски, я по-русски, понимали примерно половину. Но — понимали главное.
— Пани. — Слушаю. — Ваш сын Юзеф Ковальский погиб второго июля, под Минском. Я был там. Я его видел.
Это было не совсем правда — я его видел в списке, не лично. Но — в списке, который мне дал Бережной, стоял Ковальский. Бережной сказал о нём: «шёл в разведке, не вернулся».
Мать слушала. Кивала. Плакала тихо. Потом спросила — через Дубова, который немного понимал польский:
— Он был один, когда погиб.
Я подумал.
— Не один. Его товарищи были рядом.
Это тоже было — предположение. Но верное. Разведка не ходит одна.
— Спасибо.
Простое польское «дзенкуе».
Я кивнул.
Выходя, Огурцов сказал тихо: — Серёж. — Я. — Это — другой язык, другая страна. Но — то же самое. — То же самое. — Боль одинаковая. — Одинаковая.
Мы сели в машину.
Шестнадцатого января польский город Варшава был освобождён.
Я узнал из сводки утром. Варшава — то, что от неё осталось. По данным разведки, которые шли в штаб, город разрушен примерно на девяносто процентов. Немцы после подавления восстания методично уничтожали квартал за кварталом.
Я прочитал. Положил сводку на стол.
Огурцов стоял рядом, читал поверх.
Он ничего не сказал. Я тоже.
Потом я открыл тетрадь. На той странице, где я написал в октябре «Варшава. Около двухсот тысяч. Их имён я не знаю. Помню». Ниже дописал:
«16 января 1945. Варшава освобождена. Того, что было — не вернуть.»
Закрыл.
Огурцов сказал: — Серёж. — Я. — Ты сказал, что Берлин снимет Варшаву. — Огурцов это сказал. — Я сказал. — Помнишь. — Помню. — Ты ещё веришь в это. — Верю.
Он посмотрел на меня — ровно, без сентиментальности.
— Тогда — поедем смотреть на Варшаву. — Когда. — Сейчас. Это — час от нас, наверное. — Ты хочешь туда ехать. — Хочу.