Я думал.
— Хорошо.
Мы приехали к Варшаве в полдень.
Дубов вёл медленно. Дороги в город были перекрыты частично — шли расчистка и сапёрная работа. Нас пропустили по моему удостоверению.
Город был — как Большая Лука, умноженная на тысячу. Улицы существовали как направления, а не как улицы — асфальт под завалами, дома стоят как скелеты стен без крыш, некоторые кварталы полностью в руинах. Пыль, запах горелого. Это был февраль, холодно, и пыль висела серой завесой.
По улицам ходили люди. Немного, но ходили — варшавяне, которые прятались в подвалах всё это время, теперь выходили. Брели куда-то, смотрели на то, что было их городом.
Дубов остановил у большого перекрёстка.
Мы вышли.
Огурцов стоял, смотрел.
Долго молчал.
Потом сказал: — Серёж. — Я. — Это — больше, чем Большая Лука. — Намного больше. — Здесь — был город. — Был. — А теперь — нет. — Почти нет.
Мимо прошла старая женщина. Медленно, в пальто с оторванной пуговицей, несла в руках стопку книг — откуда-то раскопала. Шла куда-то. Куда — непонятно. Может, сама не знала.
Огурцов смотрел ей вслед.
— Серёж. — Я. — Она несёт книги. — Да. — Зачем. — Не знаю. Может — это всё, что осталось. — Может — это то, что стоило спасти.
Я смотрел на неё. Она свернула за угол, пропала.
— Сёма. — Я. — Ты сказал, что Берлин снимет Варшаву. — Сказал. — После того, что мы здесь видим, — ты всё ещё так думаешь. — Думаю. — Объясни. — Серёж. Снять — не значит исправить. Снять — значит, что это больше не будет. Берлин — это конец. После конца Варшав не будет. Это и есть снять. — Ты уверен, что не будет. — После Берлина — не будет. — Откуда знаешь. — Предчувствие.
Я смотрел на него.
— Хорошее. — Хорошее.
Обратно ехали молча.
Варшава оставалась сзади — в пыли, в серой зимней дымке.
Огурцов всю дорогу смотрел в окно. Не говорил ничего. Я тоже. Дубов вёл.
Через час я сказал: — Сёма. — Я. — Я хочу съездить к ещё одной семье. Скоро. — Чьей. — Не из тетради. Для Конева. — К сыну Конева. — Да. Зыкин сказал место — Городище, под Сталинградом. Это далеко, до конца операции не успею. Но — после. — Хорошо. — Конев ждёт этого. — Конев не ждёт. Он не просил. — Не просил. Но — он сказал мне место. Это — знак. — Знак.
Огурцов посмотрел на меня.
— Серёж. — Я. — Ты стал другим. — В чём. — Ты раньше ездил к семьям из тетради. Теперь — ещё к тем, кого просят. Тихо, без слов просят. — Это расширилось. — Расширилось. Это хорошо. — Хорошо. — Серёж. — Я. — После войны — будешь это делать. Долго. Это твоя работа после. — Может быть. — Точно. Я знаю. — Откуда. — Потому что ты не умеешь останавливаться, когда нужно.