— Сёма. — Я. — Спокойной ночи. — Спокойной.
Мы вошли.
Двенадцатого января в восемь утра началась артиллерийская подготовка Висло-Одерской.
Я был в штабе. Смотрел на карту.
Это была другая операция, чем Багратион. Не потому что меньше — она была по масштабу примерно сопоставимой. А потому что я её чувствовал иначе. В Багратионе я три недели работал с дивизиями, я знал каждую точку на карте изнутри. В Висло-Одерской моя работа была другой — менее интенсивной в дивизиях, более аналитической на уровне штаба. Меньше «поедем к Стешенко», больше «напишем Малинину».
Это меняло, как я смотрел на карту. Я смотрел как наблюдатель. Не как участник.
К полудню пришли первые сводки. Прорыв сразу на нескольких направлениях — глубокий, быстрый. Немцы не успевали закрывать бреши. Наши дивизии шли вперёд.
Малинин смотрел на карту рядом.
— Ларин. — Да. — Как вам. — Стыки держат. Я смотрю уже три часа. Ни одного разрыва координации на этих сводках. — Это значит? — Это значит, что инструкции сработали.
Малинин кивнул.
— Ваши инструкции. — Наши. Я предложил, Жуков подписал, Малинин оформил, командиры внедрили. — Вы скромничаете. — Нет. Это правда коллективное.
Малинин посмотрел.
— Ларин. — Да. — Я скажу вам одно наблюдение. — Слушаю. — Три года назад вы единственный, кто думал о стыках как о системной проблеме. Сейчас — каждый командир полка думает об этом сам. — Это было моей целью. — Я знаю. Цель достигнута.
Я смотрел на карту.
Цель достигнута.
Это было просто, как констатация — никакого торжества, никакого облегчения. Просто факт. Стыки держат. Командиры думают сами. Мне не звонят за советом в четыре утра — потому что не нужно.
Это было то, к чему я шёл с декабря сорок второго.
К вечеру первого дня прорыв был подтверждён на ширину двести километров.
Это был размах, которого не было ни в Багратионе, ни в Корсунь-Шевченковском. Вся немецкая оборона на польском направлении рассыпалась в первые двенадцать часов.
Жуков на вечернем совещании был краток: — Темп держать. Не останавливаться. До Одера — за две недели.
Все вышли.
Я остался у карты ещё немного. Огурцов за спиной молчал.
— Сёма. — Я. — Они идут сами. — Да. — Без меня. — Без тебя. — Это правильно. — Это правильно.
Помолчали.
— Серёж. — Я. — Это — то, что ты говорил три года. Что метод должен работать без тебя. — Говорил. — Вот он работает. — Работает. — Как тебе. — Хорошо. — Это «хорошо» или «хорошо, но странно». — Хорошо, но странно. — Почему странно. — Потому что я привык быть нужным каждый день. Сейчас — нужен, но меньше. Это другое ощущение. — К нему нужно привыкнуть. — Привыкну. — Быстро привыкнешь. — Почему быстро. — Потому что в этом — свобода. Ты впервые за три года можешь не думать только о том, как армия координируется. Можешь думать о другом. — О чём. — Не знаю. Сам решишь.