А то, что голос, который тебя в нее удерживает, очень долго звучит как любовь.
Когда за мной закрылись двери лифта, я поняла, что не чувствую ног.
Не в переносном смысле. По-настоящему. Колени были как чужие, ладони ледяные, дыхание рваное, а внутри — тот самый отвратительный провал, который всегда наступает после шага, на который долго не решалась. Пока уходишь, тебя держит действие. Рука на замке. Сумка в пальцах. Кнопка лифта. Этажи. А потом действие кончается, и остается только ты — женщина, которая вышла из квартиры, где прожила одиннадцать лет, и теперь должна как-то объяснить собственному телу, что это не смерть, хотя оно уверено в обратном.
Я вышла на улицу и сразу остановилась. Вечер был сырым, с темной влажной прохладой, от которой обычно хочется быстрее добраться домой. Смешное слово — домой. Я стояла у нашего подъезда с дорожной сумкой и впервые не знала, где у меня теперь это слово. Такси я вызвала только со второго раза: сначала открыла приложение, потом закрыла, потом снова открыла и долго смотрела, как мигает карта. В голове была одна тупая мысль: еще можно вернуться. Подняться обратно. Сказать, что просто нужно было пройтись. Что я перегнула. Что мне стало плохо. Что давай не сейчас. Что, может, правда надо поспать и потом поговорить спокойнее.
Вот так зависимость и дышит. Не романтикой. Не страстью. Не слезами на лестнице. А этим мерзким, липким внутренним откатом к знакомому. Даже если знакомое тебя разрушает.
Такси приехало быстро. Водитель вышел, открыл багажник, что-то спросил, я не сразу поняла что. Нина жила не так далеко, но дорога показалась мне длинной и чужой. Я сидела на заднем сиденье и смотрела в окно, не видя улиц. Телефон лежал в руке. Экран несколько раз вспыхивал — Артем. Сначала звонок. Потом сообщение. Потом снова звонок. Я не открывала. Просто держала телефон, как держат чужой нервный орган, который почему-то все еще связан с телом.
У Нины на кухне пахло жареным хлебом и кофе. Эта простая, живая, теплая бытовая смесь ударила мне в грудь сильнее, чем все слова за последние дни. Потому что в ней не было ни напряжения, ни аккуратной мужской тишины, ни ощущения, что за собственные чувства нужно сначала извиниться. Нина открыла дверь раньше, чем я успела нажать звонок во второй раз. Посмотрела на меня — и ничего не спросила. Просто забрала из рук сумку и сказала:
— Проходи.
Вот и все.
Никаких «я же говорила», никаких «ну наконец-то», никаких лишних глаз. Простое человеческое «проходи». Я вошла, сняла обувь и вдруг почувствовала, как вся собранность, на которой держалась дорога, начала осыпаться.