— Нет, Артем, — сказала я. — Больнее нам обоим стало раньше. Просто тогда тебе было удобно делать вид, что этого нет.
Он провел рукой по лицу и сел на край кресла у окна. Вид у него был такой, будто он разговаривает с человеком на грани нервного срыва и вынужден быть особенно осторожным.
— Ты сейчас не в том состоянии, чтобы принимать решения.
Вот она. Главная фраза.
Я знала, что она прозвучит. Даже ждала ее. И все равно внутри что-то дрогнуло так, будто мне снова двенадцать, и кто-то взрослый, уверенный и внешне спокойный объясняет, что я не могу доверять собственному восприятию.
— А в каком состоянии, по-твоему, женщина имеет право уйти от мужа? — спросила я. — Когда уже не плачет? Когда не злится? Когда ей совсем все равно? То есть когда уже поздно?
Он чуть помолчал.
— Когда она способна думать, а не только реагировать.
Я кивнула.
Очень медленно.
Очень ясно.
— Ты знаешь, что в этом самое мерзкое? — сказала я. — То, что я ведь столько лет тебе верила. Верила, что мое чувство — это реакция, а твоя холодность — это мышление. Что моя боль — это всплеск, а твое равнодушие — здравый смысл. Ты даже не представляешь, сколько лет у меня ушло на то, чтобы начать различать эту подмену.
Он встал.
— Я не равнодушен.
— Нет? Тогда кто пришел к нам домой? Кто пишет тебе вечерами? Кто стоит у моей двери с лицом человека, который давно не чувствует себя случайной?
Он молчал.
И я вдруг поняла, что впервые за все это время не жду от него ответа. Это было почти освобождающе. Раньше каждый наш тяжелый разговор строился вокруг тайной детской надежды: сейчас он наконец скажет правду так, чтобы у меня появилась почва. А теперь я ясно видела: никакой почвы он мне не даст. Потому что вся его власть держалась именно на том, что пол подо мной всегда должен чуть качаться.
— Я не хочу сейчас ничего решать окончательно, — сказала я. — Но я уйду отсюда. Потому что рядом с тобой я не слышу себя.
И вот тут он заговорил тем самым голосом снова. Тише. Ближе. Будто ничего между нами не стояло, кроме моей уязвимости.
— Лика. Посмотри на меня.
Я не хотела. Но посмотрела.
— Ты сейчас на грани, — сказал он мягко. — Ты не спишь. Не ешь. Накручиваешь себя с утра до ночи. Любое твое решение в таком состоянии будет неправильным. Побудь дома. Успокойся. Я никуда не денусь. Мы разберемся.
Вот этим он и возвращал меня всегда.
Не обещанием любви.
Не раскаянием.
А предложением отсрочки.
Побудь.
Не делай резких движений.
Сейчас не время.
Позже поговорим.
Давай без крайностей.
Ты устала.
Я рядом.
И каждый раз, когда я соглашалась, происходило одно и то же: острота боли спадала, я начинала стыдиться собственной резкости, разговор рассасывался в быт, а потом проходила неделя, месяц, полгода — и я снова жила в той же конструкции, только чуть тише, чуть осторожнее, чуть меньше.