— Чай? — спросила Нина.
Я кивнула.
— Есть хочешь?
Я снова кивнула, хотя есть не хотела. Но в ее вопросе не было допроса. Только нормальная забота. Настоящая. Без прилагающегося диагноза.
Я села за стол, и она поставила передо мной кружку, потом тарелку с горячим тостом и сыром. Все так просто, что мне захотелось заплакать прямо от тоста. От того, как странно ощущается пространство, где тебя не нужно сначала разобрать на симптомы, а потом уже решить, имеешь ли ты право на чай.
— Он звонил? — спросила она.
Я показала телефон.
На экране светились пропущенные. Четыре звонка. Три сообщения.
Нина ничего не сказала. Только села напротив и подперла подбородок ладонью.
— Открой одно, — сказала она. — Не все. Одно.
Я не хотела. Потому что знала: стоит увидеть его слова, и меня опять качнет в знакомую сторону. Но все-таки открыла последнее сообщение.
«Лика, давай без театра. Напиши, где ты».
Я перечитала его дважды.
Потом еще раз.
И вдруг вместо боли почувствовала почти чистое изумление.
— Без театра, — повторила я вслух.
Нина хмыкнула.
— Очень по-мужски.
— Даже сейчас он все равно пишет так, будто проблема в моей форме, а не в его поступках.
— А он по-другому умеет?
Я опустила телефон на стол и впервые за вечер ощутила не только страх, но и злость. Не ту, что обжигает и заставляет кричать. А сухую, ясную, взрослую. Он не спрашивает, в порядке ли я. Не пишет «мне жаль». Не говорит «я понимаю, что тебе сейчас плохо». Он пишет: без театра. Как будто женщина, которая вышла из дома после измены и лет психологической ломки, обязана еще и уходить эстетично, удобно и без нарушения его нервной системы.
— Я не хочу отвечать, — сказала я.
— И не отвечай.
— А если он приедет?
— Тогда не откроем.
Она произнесла это так просто, что у меня внутри что-то болезненно сжалось.
Не откроем.
Странно, но именно в этих двух словах было больше опоры, чем во многих красивых речах, которые я когда-либо слышала. Не прощение. Не анализ. Не спасение. Обычная, взрослая ясность: если тебе сейчас плохо и кто-то пытается пробиться туда, где тебя опять начнут стирать, дверь можно не открыть.
Я сидела за ее столом и понимала, насколько отвыкла от пространства, где можно просто опереться на такую простую мысль.
Потом мы долго молчали. Я пила чай. Нина возилась у раковины, ставила чашки, вытирала стол, что-то переставляла по мелочи. И это молчание было совсем не похоже на наше молчание с Артемом. С ним пауза всегда была заполнена скрытой оценкой. Здесь — только воздухом. Обычным человеческим воздухом, в котором тебе не нужно угадывать, не переборщила ли ты уже с присутствием.