Я смотрела на него и с ужасом чувствовала, что часть меня по-прежнему хочет поверить. Не в него даже. В облегчение. В то, что можно сейчас просто сесть, разжать плечи и не быть женщиной, которая берет сумку и выходит в неизвестность.
— Ты опять делаешь это, — сказала я почти шепотом.
— Что?
— Говоришь так, будто моя попытка спасти себя — это приступ, который надо переждать.
Он сжал губы.
— А ты говоришь так, будто я твой враг.
Я усмехнулась без радости.
— Нет, Артем. Это было бы проще. Враг — это понятно. А ты гораздо хуже. Ты человек, рядом с которым я годами переставала быть собой и все время думала, что это и есть любовь.
Он отвел взгляд.
И, наверное, впервые за все дни мне стало его не жаль, а тесно рядом с ним. Так тесно, что еще минута — и я снова начну уменьшаться прямо у себя на глазах.
Я взяла сумку.
Он сделал шаг ко мне.
— Не уходи сейчас.
И эта фраза прозвучала уже без техники. Почти по-настоящему. В ней даже было что-то человеческое. Но проблема была в том, что даже если это и была правда, она пришла слишком поздно и слишком в том же самом голосе, которым он всегда удерживал меня на месте.
— Я ухожу не от разговора, — сказала я. — Я ухожу от твоей способности снова заставить меня сомневаться в собственной правде.
Я прошла мимо него в коридор. Он не взял меня за руку. Не перекрыл дверь. Не повысил голос. Только шел следом — и от этого было еще тяжелее. Потому что все выглядело прилично. Почти красиво. Муж не устраивает сцен. Жена уходит «остыть». Ни синяков, ни крика, ни разбитой посуды. Только женщина с дорожной сумкой и сердцем, которое колотится так, будто она совершает преступление.
У самой двери он сказал:
— Если ты сейчас уйдешь, назад будет уже труднее вернуться.
Я положила ладонь на замок и поняла, что это не угроза. Даже не шантаж в прямом смысле. Это была тончайшая форма страховки: напомнить мне о цене выхода. О том, как страшно будет потом. Как неудобно. Как необратимо. Как сложно. Как стыдно.
И именно потому эта фраза была такой сильной.
Я медленно повернулась к нему.
— Вот это и есть ты, — сказала я. — Даже сейчас ты не говоришь: мне жаль, что я сделал тебе больно. Ты говоришь: смотри, как тяжело тебе будет без меня.
Он ничего не ответил.
Я открыла дверь.
И вышла.
В лифте меня затрясло так, что пришлось вцепиться в ручку сумки обеими руками. Я смотрела на свое отражение в тусклом зеркале и думала только об одном: господи, только бы не вернуться сейчас обратно, пока он еще может заговорить тем голосом, которым всегда возвращал меня домой.
Потому что самое страшное в зависимости — не то, что из нее трудно выйти.