Поток оборвался.
Я сделала шаг назад, но пол уходил из-под ног. Лавка вернулась резко, оглушающе: гул магической лампы, запах скипидара, сквозняк от неплотно прикрытой двери, шум дождя за дверью.
Грудь сдавило тисками, словно в лёгкие залили свинец. Я не выдержала. Колени подогнулись, и я осела бы на доски, если бы не сильные руки, обхватившие меня до того, как я коснулась пола.
— Что с тобой? — его голос прозвучал совсем рядом, надломленный, с шероховатой хрипотцой, которая царапнула слух.
Я попыталась ответить, но горло сжалось, пропуская только воздух.
— Слишком много боли, — прошептала я, и слова рассыпались, как битое стекло на каменном полу.
Дитер не спросил ничего больше. Просто поднял меня с легкостью и усадил в глубокое кресло у прилавка.
Сам опустился на колени рядом, обнял, притянул к себе так, что между нами не осталось ни миллиметра воздуха. Его жар пробивал ткань платья, обжигал кожу, вытесняя дрожь.
Я уткнулась лицом в изгиб его шеи, пальцы впились в жесткую ткань мундира, и меня прорвало. Я плакала не красиво. Не с достоинством. Я всхлипывала, как маленькая девочка, которую наконец-то перестали ругать за разбитую чашку. Слёзы текли горячие, солёные, оставляя влажные дорожки на его ключице.
— Прости меня, — шептал Дитер, и каждое слово вибрировало у меня под ладонями, отдавалось в рёбра, в самые кости. — За каждое слово, что я тебе сказал тогда. За каждый пролитый бульон. За всю боль, которую я тебе причинил… Всё это время ты удерживала меня на грани жизни и смерти, не давая мне уйти. Я думал, что это навсегда. Что я никогда не стану прежним. Что мне уже ничего не поможет… И хотел, чтобы ты перестала мучиться и страдать. Перестала тянуть меня, кормить, продлевать мою жизнь. Я думал, что отпускаю тебя. А оказалось, что просто резал нить, за которую держался сам.
Я не могла говорить. Только всхлипывала, вбирая в себя его запах, его тепло, тяжесть его рук на моей спине, которые больше не сжимали, а удерживали.
Он отстранился лишь на шаг, чтобы посмотреть мне в лицо. Его глаза цвета штормового олова смотрели на меня. И я впервые увидела в них застывшую влагу слёз.
— Я хочу, чтобы ты была моей женой, — произнёс он, и голос дрогнул, но не от слабости. От напряжения струны, которая вот-вот лопнет. — Ты… Ты ждала тогда, что я предложу тебе. Не бабушка. Не дедушка. Я.
Его рука скользнула во внутренний карман.
Он достал коробку. Не бархатную, не парадную. Из тёмного, грубо отполированного дерева, с серебряной инкрустацией, стёртой до блеска частыми прикосновениями. Крышка откинулась с тихим щелчком.