— Неужели? — удивляется она. Насколько ей помнится, Лыков выглядел в тот день скучающим, а не впечатленным. А вот поди же ты — успел поделиться. — Я могу взглянуть, коли вам угодно…
— Не можете, — с неожиданной резкостью запрещает Голубев.
— Виктор Степанович, — негодующе протестует Петя, — вы несправедливы ко мне.
— Не к вам, — коротко бросает старый механик, явно расстроенный.
— Ко мне? — недоверчиво поворачивается к нему Анна.
— Простите, — он не отводит глаз. — Но у меня четкое распоряжение: не допускать вас к любым банковским делам.
— Ну конечно же, — тут же вспыхивает она. — Я же немедленно взломаю первый попавшийся мне на глаза сейф.
Голубев вздыхает, дергает с переносицы очки, начинает их протирать.
— Суд может поставить под сомнение вашу экспертизу, Анна Владимировна, — объясняет он довольно твердо. — С учетом того, за что вы были сосланы…
— Но это глупо, — недовольно замечает Петя. — Какой тогда вообще прок от подобного механика в нашем отделе?
Анна молча подтягивает к себе бумагу, чтобы написать отчет о цехе московского умельца, и убеждает себя, что ей все равно до слов Пети. Но ей не все равно. Теперь высказывания о ее бесполезности ранят, и это неприятно.
— Я думаю, это всего лишь временная предосторожность, — рассудительно размышляет Голубев. — Позже этот запрет будет снят.
— Когда я докажу свою благонадежность? — усмехается Анна.
— Но вам ведь не на что жаловаться, — успокаивает ее Голубев. — Кому охота возиться с банковскими мошенниками, когда есть такие захватывающие дела, как убийство в вагоне первого класса.
— Я просто не понимаю, — угрюмо отвечает она. — Я работала с сейфом в деле студента Быкова, с частным хранилищем в деле купчихи Штерн, с охранной системой — в музее Мещерского. И ни о каких запретах не слышала.
Петя переводит блестящие любопытные глаза с Анны на Голубева, совершенно забыв про свои заботы.
Голубев выразительно смотрит наверх, для надежности еще и пальцем указывает на потолок.
— Архаров? — угадывает Анна.
Он поднимает и палец другой руки.
— Зарубин, — соображает она и находит даже нечто забавное в том, что начальник сыскной полиции так сильно боится скандалов, что не допускает ее «преступный ум» к тем делам, где она наиболее сильна.
Что же, им же всем хуже, убеждает себя Анна, возвращаясь к отчету. Она злится на нелепость такого запрета и не позволяет себе вспоминать, как смотрела на этот город после своего возвращения. Как на игрушечную копилку, которую слишком легко взломать. Не то чтобы казенные сундуки ей казались более заманчивыми, чем частные, но, определенно, к империи счет накопился длиннее, чем к случайным богачам.