Глаза у Медникова становятся просто огромными. Он прерывисто вздыхает.
— Александр Дмитриевич определенно обладает прогрессивными взглядами и умеет подбирать людей, — бормочет он потрясенно. — Надо думать, что с таким опытом за плечами вы крайне полезны для отдела.
— Итить твою, вот времена пошли, — ворчит Клочков. — Прежде-то поднадзорных даже в столицу не пускали, а теперь их к делу пристраивают. А то и верно, пусть обществу послужат, не пропадать же зря талантам. Я, знаете ли, — словоохотливо продолжает он, доставая табак, — из той породы, что свою службу знает, но и на рожон не лезет. А Архаров другого вида — не боится он карьеры лишиться, раз с каторжниками дело имеет. Вы, Анна Владимировна, к сердцу не принимайте, однако известно: преступные наклонности всё равно свое возьмут. Как волка ни корми…
— Вы бы не заговаривались, Христофор Кириллович, — резко обрывает его Феофан.
— Оно и верно, не мое это дело, — охотно соглашается Клочков.
Всё это Анна уже слышала. «Пьяница не может не тянуться к бутылке», — заявил ей Архаров в ту ночь, когда она намеревалась влезть в окошко публичной библиотеки. И еще он заявил, что именно в первые три месяца человек, вернувшийся с каторги, совершает новое преступление и опять отправляется за решетку.
Эта безжалостность совершенно особого рода — безжалостность сыскарей, которые изо дня в день видят только худшие проявления человеческой натуры.
У Анны было время смириться с ярлыком «однажды укравший украдет снова». Более того, она и не питает иллюзий на свой счет — всенепременно украла бы, не окажись под пристальным наблюдением.
И всё же ее отбрасывает назад, в ту ночь, когда ненависть к Архарову едва не утопила ее с головой: «Я вполне допускаю в каждом преступнике индивидуальность. Но что вас всех роднит, так это надежда избежать наказания…»
Анна молча возвращается в купе, садится на диван, глядя на то, как Озеров осматривает тело.
— Я был прав, — сообщает он, — жертва — женщина, облаченная в мужской костюм.
— Наум Матвеевич, отчего в человеке рождаются преступные наклонности? — спрашивает она.
— Я, душа моя, только в анатомии разбираюсь, — говорит он, не удивляясь. — Чужие души для меня потемки. Хотя вот на днях читал исследование о психопатиях. Мол, нравственное помешательство — это когда ум-то цел, а совесть будто спит. Иной характер от рождения кривой, как сучок на дереве.
— Выходит, и надежды никакой нет? — отрешенно спрашивает она. — Что ни делай, всё равно у пропасти стоишь, в любую секунду свалишься?
— А еще я читал про Савву Васильевича, — он выпрямляется, снимает перчатки.