— Илья Никитич.
— Что же вы, Илья Никитич, натворили-то?
— Я?! — он смотрит на нее неверяще, изумленно. А потом тихо смеется, да только совершенно безрадостно: — Элен за час поседела, как газету прочитала.
Ей нет нужды спрашивать, какую газету. Догадывается.
Ярцев ходит из угла в угол, скорее даже мечется, и вправду похожий на беспокойного цепного пса. Рассказывает путано, нервно:
— Мы ведь прекрасно с Элен жили, душа в душу. Да, я не протестовал, что она брала деньги у Аристова, только мне от него ничего не нужно было. Моя гордость мало стоила по сравнению с тем, чтобы ей хорошо было. Она ведь привыкла… совсем к другой жизни. Порой впадала в меланхолию, скучала по вам, Аня, отказывалась от еды, иногда по нескольку дней не вставала с постели. Однако никогда не волновалась за вас — вы же с отцом остались, в родном доме, ни в чем нужды не знали… И вдруг… Эта банда. Убийства, грабежи, взрывы… Элен будто с ума разом сошла. Решила, что одна во всём виновата, не уберегла, не защитила. Всё твердила, что, будь она при вас, материнским чутьем поняла бы неладное. Тайно от меня уехала в Петербург, а тут узнала, что вас уже по этапу… Это окончательно сломило ее. Вот с тех пор и молится то за здравие ваше, то за упокой, — угрюмо завершает Ярцев. — Совсем закрылась от мира. Меня в монастырь не пускают, а вам разрешает наверное.
Она лишь мотает головой, и тогда Ярцев вдруг опускается перед ней на колени.
— Хоть письмо напишите, Аня, — просит он тихо. — Даже если Элен не вернется ко мне, пусть хоть найдет утешение в том, что вы все-таки живы.
Будто ветром качнуло в его сторону — и вот под ладонью Анны небритая колючая щетина. Теплый.
Ей кажется, что никого в своей жизни она не понимала так же хорошо, как этого порывистого и пылкого человека.
— Я напишу, — обещает она. Не Ярцеву, а той Ане, которая восемь лет строчила письма Раевскому безо всякой надежды, что он их прочтет. — Александр Дмитриевич, помогите мне, пожалуйста.
Он бесцеремонно выдергивает листок бумаги из кипы на столе пристава, подвигает ей чернильницу.
Анна пишет стремительно, не подбирая слов. Много лет она гадала, как бы повела себя, доведись ей встретиться с матерью. Но так и не нашла ответа, а бумага, что, всё стерпит.
«Я вернулась в Петербург здоровой и невредимой, — строчит она, сознательно избегая обращений. — Теперь живу благополучно и не нуждаюсь ни в вашем раскаянии, ни в ваших молитвах. Не думаю, что когда-нибудь захочу видеть вас, однако и зла вам не желаю. Надеюсь, что вы сможете стать счастливой, в чем бы ваше счастье ни состояло.