Ей открывает незнакомый лакей, должно быть новенький:
— Как доложить?
— Анна Аристова.
— Узнаю, принимают-с ли, — с достоинством сообщает он, неторопливо направляясь вглубь дома.
Анна ждет неподвижно, не оглядываясь по сторонам. Ей нечасто доводилось бывать здесь раньше, но кажется, будто ничего не изменилось.
— Анюта, — сухощавый, прямой как палка старик лично выходит навстречу. Он останавливается в одном шаге, будто в последний миг передумав раскрыть объятия, но улыбка его дрожит, как и голос.
— Добрый вечер, Тимофей Кузьмич, — тихо говорит она. — Простите, что я без предупреждения.
— Всегда рад, всегда рад, — быстро говорит Зотов, секретарь отца. — Прошу тебя, входи. У нас потрясающая утка к ужину.
— Это очень кстати, — она с облегчением отдает пальто лакею. Ужин — это хорошо, еда всегда сглаживает острые углы. — Спасибо за те прекрасные инструменты, что вы передали.
— Пустяки, пустяки, — он ведет ее в столовую, то и дело смешно вытягивая шею, чтобы снова взглянуть на свою гостью.
Насколько Анна помнит, Зотов давно вдовствует, и стол накрыт на одного. Лакей бесшумно приносит еще приборы.
— Я ведь к вам с просьбой, — говорит она напрямик, послушно опускаясь на отодвинутый для нее стул.
— Деньги нужны? — предполагает он. — Я выпишу вексель…
— Наоборот, — возражает она, — нужно пристроить кругленькую сумму.
— Ах, что же это за сложность? — поражается он.
— Такая вот сложность — поднадзорную без надежной рекомендации даже на порог приличного банка не пустят.
Он молчит, отводит глаза, пальцы отплясывают быструю кадриль по скатерти стола.
— Немыслимо, — наконец произносит он горько. — Дочь Аристова! Для тебя же все двери были открыты!
Почему-то ей становится жалко его, а не себя.
— Тимофей Кузьмич, да что теперь, — успокаивающе отвечает она. — От сумы да от тюрьмы…
— Ах, больше не говори мне ничего! Сколько у тебя тысяч?
— Восемьсот рублей, — пятьдесят она оставляет им с Зиной на расходы. Хватит до весны, если не шиковать.
— Пф, — Зотов расстроенно отмахивается. — Просто съезди на воды… В Ниццу или Баден-Баден.
Анна смеется. Он как будто кривое зеркало — вроде всё понимает, но совершенно ничего не понимает.
— Простите… Какой мне Баден-Баден, если я Петербург не могу покинуть без разрешения.
— Это какое-то средневековье! — поражается он. — Неужели в наш либеральный век приходится терпеть подобные унижения?
— Милый Тимофей Кузьмич, — она тянется через стол, чтобы взять его за руку. — Простите, что я снова и снова вас расстраиваю. Военные ведомства, министерства, заводы — вот в чем вы превосходно разбираетесь. Но к счастью, ничего не смыслите в каторжанах.